(От первого лица Нейа Барах)
Первое, что я помню из своей жизни, это руки Мамы, которые поднимали меня над землёй, когда мне было три года. Мы стояли внутри нашего дома в районе «Первых Поместий» в столице Хобурнс, и Мама держала меня на вытянутых руках, разглядывая моё лицо с тем строгим выражением, которое я потом научилась узнавать как её способ проверять, всё ли со мной в порядке. У неё были длинные серебристо-белые волосы, собранные в тугой хвост, и серебристые глаза, которые смотрели на меня с той теплотой, которую она показывала только мне и Папе.
— Держись крепче, Нейа, я тебя не уроню, — говорила она, прижимая меня к себе, и я чувствовала, как её руки обхватывают меня со всех сторон. — Ты моя маленькая, и никто тебя не тронет, пока я рядом.
Мама являлась паладином, продолжая служить, потому что считала, что паладин остаётся паладином до последнего вздоха, и если ты однажды принял этот обет, то снять его может только смерть. Но при всём этом она всегда находила время для меня, и каждый вечер, возвращаясь со службы, она первым делом искала меня.
Папа в тот день был дома, что случалось редко, потому что его служба в отряде «Девять Цветов» требовала постоянного присутствия на «Великой Стене», и он сидел с куском дерева в руках, вырезая что-то ножом.
— Папа, что ты вырезаешь? — спросила я, подбежав к нему, потому что мне всегда было интересно.
— Маленького оленя для тебя, доченька. Хочешь? — ответил он спокойным голосом, не поднимая головы, и его пальцы продолжали аккуратно снимать стружку с дерева.
— Хочу! — воскликнула я, и он улыбнулся.
Мама в такие моменты обычно возвращалась со службы и стояла в дверях, всё ещё в доспехах, и смотрела на нас с тем выражением, которое я потом поняла как её способ быть счастливой, не показывая этого слишком открыто. Она была из тех людей, которые скорее сломают тебе руку, чем скажут, что любят тебя, но при этом каждый вечер перед сном приходила ко мне в комнату, садилась на край кровати и гладила меня по волосам, пока я не засыпала, и, если мне снился плохой сон, она была рядом раньше, чем я успевала заплакать.
Когда мне было четыре года, я впервые запомнила, как Папа готовил ужин. Он вернулся с «Великой Стены» на несколько дней, и Мама как раз уходила на утреннюю службу, поэтому Папа сказал, что сегодня он займётся кухней. Я сидела на табуретке у стола и болтала ногами, наблюдая, как он готовит и через час в доме пахло тушёным мясом с овощами и свежим хлебом, который он купил у пекаря на углу.
— Папа, а почему ты так вкусно готовишь, а Мама нет? — спросила я, ковыряя ложкой в тарелке, потому что мясо было мягким и таяло во рту.
Папа на секунду замер, а затем поставил деревянную ложку на стол и присел на корточки рядом со мной, глядя мне в глаза.
— Твоя Мама умеет много вещей, доченька, — сказал он спокойно, без всякой насмешки. — Она лучший мечник в своём отряде, или лучшей в доме, чтобы сшить или постирать одежду. А вот с кухней у неё не складывается. Но это не значит, что она плохая. Просто каждый человек хорош в чём-то своём. И пока я дома, я буду готовить для вас обеих.
— А когда ты не дома?
— Тогда Мама старается как может, и я ем всё, что она делает, потому что она делает это для нас. И ты тоже ешь, Нейа, даже если мясо чуть сыроватое. Это её способ сказать, что она нас любит.
Я кивнула, хотя не до конца понимала, почему любовь должна быть сыроватой, но Папа сказал это так спокойно и уверенно, что я поверила.
А когда Папа уезжал обратно на «Великую Стену», Мама действительно пыталась готовить.
— Нейа, смотри, как я делаю. Тесто нужно мять вот так, сильно, — объясняла она, и тесто в её руках действительно выглядело так, будто она с ним сражается. — А потом ставишь в печь и ждёшь.
— А почему прошлый хлеб был чёрный? — спросила я, и Мама нахмурилась.
— Потому что печь была слишком горячая. Не потому, что я плохо готовлю. Печь виновата.
— Мама, ты сама сказала, что забыла про него на два часа.
— Нейа, не умничай. Ешь что дают.
Вечерами, когда Папа был дома, мы втроём сидели во дворе и смотрели на закат. Папа рассказывал истории о «Великой Стене», о том, как они с товарищами сидят у костра и смотрят на восток, где за стеной живут полулюди, и я слушала, затаив дыхание, хотя Мама каждый раз морщилась, когда он упоминал полулюдей.
— Не рассказывай ей про этих тварей, Павел, — говорила Мама, скрещивая руки на груди, и её серебристые голубые глаза становились холоднее. — Ей не нужно знать про полулюдей. Они грязные, злобные существа, и чем позже она о них узнает, тем лучше.
— Кали, она должна понимать, что мир не только добрый, — отвечал Папа спокойно.
— Она поймёт, когда вырастет. А сейчас ей четыре года, и она должна есть кашу и спать, а не слушать про великую стену и тварях за ней.
Папа не спорил, потому что с Мамой спорить было бессмысленно, и вместо этого продолжал вырезать свою фигурку, а я прижималась к Маминому боку и чувствовала, как её пальцы перебирают мои волосы, и засыпала под звук их тихих голосов.
Когда мне было пять лет, я начала понимать, что Мама отличается от других матерей в нашем районе. Жёны других мужчин и паладинов пекли пироги, вышивали скатерти и ходили в храм. Мама же могла вернуться с тренировки, бросить меч на стол и заявить, что сегодня она готовит ужин, и тогда мы с Папой переглядывались, потому что знали, что нас ждёт. Папа в такие моменты тихо вставал и говорил, что добавит гарнир или сварит суп, чтобы у нас было хотя бы что-то нормальное на столе. При этом Мама отлично стирала и шила, и моя одежда всегда была чистой и заштопанной.
Ещё одной особенностью Мамы было то, что она категорически не выносила, когда кто-то намекал на её возраст. Папа рассказывал мне, что, если он забудет сказать ей утром, что она выглядит молодо, она весь день будет в плохом настроении, а к вечеру может и кулаком в стену ударить. Поэтому каждое утро, прежде чем уйти на службу, он целовал её в лоб и говорил, что она красивая и молодая, и Мама расцветала на несколько секунд. А мне она говорила, что если кто-то в храме или на улице скажет, что Мама старая, я должна подойти и сказать, что Мама самая молодая и красивая, и если этот кто-то будет спорить, то Мама сама разберётся.
Когда мне было шесть лет, Папа впервые взял меня с собой за город, в лес, и это было одно из самых ярких воспоминаний моего детства. Он нёс меня на плечах, потому что мои ноги быстро устали, а лес был далеко от стен города. Мы шли по тропинке между деревьями, и Папа рассказывал мне про каждое дерево и след на земле.
— Смотри, Нейа. Этот след оставил олень. Видишь, как глубоко вдавлены копыта? Значит, он бежал, а не шёл спокойно. А вот здесь прошёл волк, видишь отпечатки когтей? — объяснял он, опуская меня на землю и присаживаясь на корточки рядом со мной. — А вот это след зайца. Маленький и лёгкий. Заяц всегда прыгает, поэтому следы идут парами.
— Папа, а зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я, тыкая пальцем в отпечаток когтя.
— Потому что ты должна уметь понимать лес, доченька. Лес рассказывает тебе всё, если ты умеешь слушать. А я хочу, чтобы ты умела слушать.
— А Мама умеет понимать лес?
— Мама умеет понимать людей. И это тоже важно. Но лес честнее людей, потому что он не врёт никогда. Это место, где ложь тебя не спасёт, а лишь правда.
Я запомнила эти слова, и они остались со мной на всю жизнь, потому что Папа любила его и он был очень заботливым.
Когда мне было семь лет, Папа привёз мне с «Великой Стены» маленький лук, сделанный из ветки вяза, и колчан с тремя стрелами, у которых вместо наконечников были круглые деревянные шарики. Он сказал, что это для тренировок, чтобы я научилась целиться. Мама сначала была недовольна, потому что считала, что меч важнее и надежнее.
— Меч это оружие Мамы, — сказал он, сидя на крыльце и показывая мне, как правильно держать лук. — А лук это оружие Папы. И я хочу, чтобы у тебя было что-то моё, даже когда я далеко.
Я запомнила эти слова, и каждый вечер после того, как Папа уезжал обратно на «Великую Стену», я брала этот маленький лук и стреляла по самодельной мишени, которую мы с Мамой повесили на забор. Мама сидела рядом, поглядывая на меня, и иногда говорила, что я держу лук слишком низко или слишком высоко, хотя сама в стрельбе ничего не понимала.
Когда мне было восемь лет, я впервые поймала своё отражение в начищенном нагруднике Мамы, который она оставила на столе после чистки перед утренней службой. Я увидела свои глаза и замерла, потому что они были точно такие же, как у Папы, тяжёлые, пронзительные, с тем выражением, которое я потом научилась называть «преступным». Но дома это были просто мои глаза, и Мама никогда не говорила, что с ними что-то не так. Наоборот, она говорила, что я красивая, и, если кто-то посмеет сказать иначе, она лично выбьет ему зубы.
Но за пределами дома всё было иначе. Мы шли по рынку, и Мама держала меня за руку, потому что в толпе было много людей, и я не хотела потеряться. Одна женщина с корзиной яблок посмотрела на меня, и её лицо внезапно побледнело, а затем она схватила своего ребёнка за руку и потащила его в другую сторону, бормоча что-то себе под нос. Другой торговец отвернулся, когда я подошла к его прилавку, и сказал, что товар закончился, хотя полки были полны.
Я не понимала, что происходит, и спросила Маму, почему люди так себя ведут. Мама остановилась, присела на корточки и взяла моё лицо в свои ладони, глядя мне прямо в глаза своими серебристыми глазами.
— Нейа, послушай меня внимательно. Люди боятся твоих глаз, потому что они глупые и видят только поверхность. Они не знают тебя. Они не знают, что ты добрая, что ты любишь кошек и печёные яблоки, что ты смеёшься, когда Папа рассказывает глупые шутки. Они видят только глаза и решают, что ты страшная. Это их глупость, а не твоя вина. Поняла? Папу тоже бояться эти люди.
— Но почему они боятся Папу?
— Потому что они такие же глупые. Твой Папа носит маску на службе, потому что ему так удобнее, но дома он снимает её, потому что мы его семья и мы не боимся его лица. А чужие люди боятся, потому что не знают его. И это их проблема. Ты не должна стыдиться этих глаз. Мы семья, и мы любим друг друга такими, какие мы есть.
Она поцеловала меня в лоб и встала, а потом сжала мою руку крепче и повела дальше по рынку, и я шла рядом с ней и чувствовала, как её пальцы обхватывают мою ладонь, тёплые и уверенные, и мне было не страшно, потому что Мама была рядом.
Когда мне было десять лет, я увидела то, что изменило мою жизнь навсегда. Мы с Мамой шли по нижнему рынку после её утренней смены, и у ворот стояла группа паладинов в белых доспехах. Одна из паладинов, женщина с короткими каштановыми волосами и шрамом через бровь, несла на руках маленькую девочку лет четырёх, которая плакала и звала мать, а рядом с ней лежало тело женщины, накрытое плащом.
Паладинша остановилась, передала ребёнка другой женщине и сказала спокойным голосом, от которого все вокруг замолчали.
— Ребёнок будет жить. Я лично прослежу, чтобы её устроили в приют при храме. Никто не будет забыт.
Я смотрела на неё и видела, как люди вокруг расступаются и смотрят на неё с благодарностью и уважением, как она не отводит глаз от чужого горя. Мама стояла рядом со мной и тоже смотрела, и я чувствовала, как её пальцы сжались на моей руке.
— Мама, — прошептала я, дёргая её за рукав. — Я хочу быть такой. Как ты. Как она.
— Нейа, ты знаешь, что это значит? Это не только красивые доспехи и благодарные люди. Это значит вставать каждую ночь, когда тебе страшно. Это значит видеть вещи, которые ты не захочешь помнить. Это значит терять друзей и вставать снова. Ты уверена, что этого хочешь?
— Да. Я хочу защищать людей. Я хочу, чтобы на меня смотрели так же, как на тебя и на других паладинов. Не с страхом из-за глаз, а с уважением.
Мама молчала долго, а потом наклонилась и обняла меня крепко, так крепко, что мне стало трудно дышать, и я почувствовала, как её подбородок упирается в мою макушку.
— Мама, я хочу стать паладином, — сказала я наконец, и мой голос был тише, чем мне хотелось бы, но слова вышли, и они были настоящими. — Я хочу пойти по твоему пути, Мама. Я хочу быть паладином.
Мама замерла. Её серебристые глаза смотрели на меня несколько секунд, и я видела, как в них что-то сдвинулось, будто она получила удар, которого не ожидала.
— Нет, — сказала Мама твёрдым тоном. — Ты не будешь паладином, Нейа.
Я моргнула, потому что она впервые мне отказала.
— Но Мама, я хочу защищать людей, я хочу быть полезной. Хочу быть чтобы на меня смотрели с уважением, а не с страхом. Я хочу быть такой же сильной как ты и Папа.
— Я знаю.
— Тогда почему? — спросила я, и мой голос дрогнул от обиды, потому что я не понимала, почему она отказывает мне в том, что казалось мне единственным способом доказать свою ценность.
— Потому что я знаю, что это такое, Нейа, — сказала она, и её голос стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Я знаю, каково это просыпаться каждую ночь от криков раненых. Я знаю, каково это держать меч, когда руки уже не слушаются, а враг всё ещё стоит перед тобой. Я знаю, каково это хоронить тех, кого ты не смогла защитить. Я жила в этом десять лет, и я не хочу этого для тебя. Ты моя дочь, и я не отдам тебя этой жизни.
— Но ты сама выбрала этот путь! — воскликнула я, и слёзы подступили к горлу, потому что мне было несправедливо, что она может быть паладином, а мне нельзя.
— Я выбрала его, когда была глупой и думала, что мир устроен просто, — ответила Мама, и её голос дрогнул. — Что есть зло, и есть те, кто с ним сражается, и если ты стоишь на правильной стороне, то всё будет хорошо. Но мир не устроен просто, Нейа. И я не хочу, чтобы ты узнала это так же, как узнала я. Через кровь и потери.
Папа появился в дверях дома, но он остановился на пороге, не входя.
— Мама, пожалуйста, — сказала я, и мой голос сорвался. — Я не хочу сидеть дома и вышивать, как другие девочки. Я не хочу прятаться от чужих взглядов всю жизнь. Я хочу делать что-то настоящее и полезное.
Мама молчала несколько секунд.
— Хорошо, — сказала она, и я обрадовалась, думая, что она согласилась, но её следующее слово разбило эту радость. — Но только если ты докажешь мне, что способна на это. Не словами, а делом.
Она развернулась и пошла в дом, и я последовала за ней, потому что не собиралась отпускать этот разговор, пока не получу настоящего ответа. Мама прошла в заднюю комнату, где хранила своё оружие и доспехи, и на стене висели два меча: один её, длинный и тяжёлый, с рукоятью, обмотанной кожей, и второй, поменьше. Она сняла второй с крепления и вложила его в мои руки без предупреждения, и меч был тяжёлым, тяжелее, чем я ожидала, и мои пальцы едва удержали рукоять, и я почувствовала, как вес вдавливает меня в пол.
— Держи, — сказала Мама командным тоном. — Держи его и не опускай. Пока я не скажу.
Я держала. Руки дрожали, и вес тянул их вниз, и я чувствовала, как пальцы начинают неметь, но я не опускала меч, потому что не хотела давать ей повод сказать, что я слабая. Минута прошла, и две, и три, и мои руки горели, и плечи кричали, и я чувствовала, как пот стекает по вискам, но я держала, стиснув зубы и глядя Маме прямо в глаза.
— Это не тренировка, Нейа, — сказала Мама, стоя передо мной и скрестив руки на груди. — Это реальность. Представь, что ты держишь его не три минуты, а три часа. Представь, что за этим мечом стоит не стена, а монстр, покрытый чешуёй, который хочет тебя убить. Представь, что ты устала, что тебе страшно, что твои пальцы не слушаются, но ты должна поднять меч снова, потому что, если ты его опустишь, ты умрёшь. И не только ты. Умрут те, кого ты должна была защитить.
Мои руки дрожали всё сильнее, и меч начал опускаться, и я попыталась поднять его обратно, но мышцы уже не слушались, и лезвие коснулось пола с тихим звоном. Мама не сказала ничего, просто забрала меч из моих рук и положила его обратно на стену, и её лицо было спокойным, но я видела в её серебристых глазах торжество, смешанное с болью.
— Ты не готова, — сказала она тихо. — И я не позволю тебе идти в обучение, пока ты не докажешь обратное. Это моё последнее слово, Нейа.
Я стояла посреди комнаты с пустыми руками, и мои плечи горели, и слёзы текли по щекам, но я не плакала от боли, а от бессилия, потому что Мама была сильнее меня во всех смыслах, и её слово было законом в нашем доме, и я не знала, как его оспорить.
Папа вошёл в комнату тихо и подошёл ко мне, и положил руку мне на плечо, и его пальцы были тёплыми, и он посмотрел на Маму, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела.
— Павел, не вмешивайся, — сказала Мама, не оборачиваясь. — Это моё решение как матери.
— Я не вмешиваюсь, Кали, — ответил Папа спокойно. — Я просто стою рядом со своей дочерью.
Мама повернулась к нему, и её серебристые глаза встретились с его, и между ними прошло что-то, чего я не могла прочитать, какой-то безмолвный разговор, который длился несколько секунд, а потом Мама вздохнула и вышла из комнаты, оставив нас вдвоём.
Папа молчал несколько секунд, глядя на дверь, за которой скрылась Мама, а потом повернулся ко мне и присел на корточки, чтобы оказаться на уровне моих глаз.
— Доченька, — сказал он тихо. — Мама не отказывает тебе потому, что не любит. Она отказывает, потому что любит слишком сильно. Она видела, как умирают паладины, как ломаются те, кто не выдерживает, и она не хочет, чтобы ты стала одной из них. Это не жестокость. Это страх любой матери.
— Но я хочу, Папа, — прошептала я, и мой голос дрожал. — Я не могу сидеть и ждать, пока кто-то другой будет защищать людей. Я хочу сама.
Папа молчал долго, и его глаза смотрели на меня с той теплотой, которая была у него всегда.
— Тогда докажи ей, — сказал он наконец. —Докажи ей тем, что тебе даётся. Например лук. Если ты сможешь показать ей, что способна защищать людей на расстоянии, что тебе не нужен меч, чтобы быть полезной, может быть, она услышит. Может быть, не сразу. Но она услышит.
Я посмотрела на него и увидела в его глазах ту уверенность, которая была у него всегда.
На следующий день Мама не пришла будить меня для тренировки, и я поняла, что она не собирается учить меня фехтованию, потому что её отказ был окончательным. Но я не сдалась. Я вышла во двор сама и взяла деревянный меч, который Папа вырезал из ветки яблони, и начала повторять те движения, которые видела, когда Мама тренировала других оруженосцев на службе. Я не знала, правильно ли делаю, но я делала, и руки болели, и ноги подкашивались, но я не останавливалась.
Мама видела это из окна, и я чувствовала её взгляд на своей спине, но она не вышла и не сказала ни слова. А вечером, когда я сидела на ступеньках и массировала ушибленные запястья, Папа сел рядом со мной и положил руку на моё плечо.
— Меч не даётся тебе, — сказал он тихо, не спрашивая, а констатируя.
— Не даётся, — ответила я, и мне было обидно, потому что я старалась, и руки болели, и я хотела быть сильной, как Мама, но моё тело не слушалось.
— Это не значит, что ты слабая, Нейа, — сказал Папа, и его голос был тёплым. — Это значит, что твоё оружие это лук.
С того дня Папа стал учить меня стрельбе серьёзно, когда приезжал домой с «Великой Стены».
— Не торопись, доченька, — говорил он, и его пальцы касались моего локтя, поднимая его чуть выше. — Лук не любит спешки. Ты должна слышать тетиву, чувствовать, как она натягивается, и отпускать только тогда, когда всё тело говорит тебе: сейчас.
И я слушала, и училась, и с каждым днём стрела летела ровнее, и я попадала в центр мишени всё чаще, и Папа кивал и говорил, что хорошо.
Но Мама всё равно не разрешила мне идти в обучение к паладинам. Она сказала, что я слишком мала и что ей нужно время, чтобы подумать, и я понимала, что это время может растянуться на годы, но я не сдавалась, потому что каждый вечер брала лук и стреляла, и каждая стрела была моим доказательством, который говорил Маме то, что она не хотела слышать.
Прошло два года, и мне исполнилось двенадцать, и Мама наконец сдалась, но не потому, что я победила её в бою или доказала свою силу мечом, а потому что я доказала ей свою настойчивость. Каждый день, два года подряд, я брала лук и стреляла, и не было ни одного вечера, когда я пропустила тренировку, и Мама видела это, и Папа видел это, и в один вечер она подошла ко мне после ужина.
— Хорошо. Я поговорю с инструктором. Но запомни, Нейа: если тебе станет тяжело, если ты захочешь остановиться, ты скажешь мне. Не будешь терпеть молча.
Я кивнула, и слёзы потекли по моим щекам, от того, что Мама наконец услышала меня.
Мама сдержала слово. Она поговорила с инструктором, и меня зачислили в ряды оруженосцев, но это не было похоже на то, что я представляла в своих мечтах, когда смотрела на паладинов, спасающих людей у ворот. Вместо тренировок с мечом и подвигов меня поставили на самую скучную и грязную работу, которую только можно было придумать для новичка: охрана складов с зерном у северных ворот, дежурство на стенах столицы в ночную смену, перетаскивание ящиков с оружием из одной казармы в другую и чистка доспехов старших паладинов.
Я стояла на стене по шесть часов подряд, и мои ноги затекали, а пальцы немели от холода, и никто не разговаривал со мной, потому что другие оруженосцы держались подальше, а стражники смотрели сквозь меня, будто я была частью кладки. Я охраняла склады, где сидела на деревянном стуле, глядя на дверь, которую никто не пытался открыть, и чувствовала себя не защитником, а мебелью, которую забыли убрать.
А когда приходило время тренировок с мечом, всё становилось ещё хуже. Мама учила меня дома, и я думала, что этого будет достаточно, но на общем полигоне я поняла, что недостаточно ничего из того, что я знала. Другие оруженосцы двигались быстро, их клинки находили цель, их ноги знали, куда ступить, а я стояла в сомнениях и мои руки были слишком медленными, а реакции не хватало, чтобы парировать даже самый простой удар.
У меня не было таланта к мечу. Вообще! Ни капли. Я понимала это каждый день, каждый спарринг, каждый раз, когда мой противник касался моего плеча или бедра деревянным мечом, а я даже не видела, откуда прилетел удар. Я видела, как другие оруженосцы, которые пришли на месяц позже меня, уже побеждали тех, кто тренировался полгода, а я проигрывала всем без исключения, и не потому, что была ленивой или не старалась, а потому что у меня не было таланта к мечу. В ближнем бою я была беспомощна, и каждый спарринг подтверждал это снова и снова.
Инструкторы смотрели на меня с тем выражением, которое я научилась узнавать, как жалость, смешанную с раздражением, и никто не говорил мне прямо, что я не гожусь, но их молчание было больнее оскорблений. Они ставили меня в пару с самыми слабыми новичками, чтобы я не позорилась на глазах у всех, и даже тогда я проигрывала, и мои щеки горели от стыда, а чужие глаза скользили по моему лицу и задерживались на моих глазах, и я видела, как они отводят взгляд.
Днём казармы и общие залы были переполнены другими оруженосцами, которые шептались за моей спиной и старались не встречаться со мной взглядом из-за моих глаз. Другие оруженосцы садились подальше от меня на занятиях и отворачивались, когда я подходила, и их шёпот был громче, чем мне хотелось бы слышать, и я научилась не обращать на него внимания, но это не значит, что сердце не болело от этого.
Так прошло два года. Два года я таскала ящики, стояла на стенах, чистила чужие доспехи и проигрывала каждый спарринг, и мне исполнилось шестнадцать, и ничего не изменилось, кроме того, что я стала чуть выше ростом и чуть крепче в плечах, а мои глаза всё так же пугали людей, и я всё так же не могла победить ни одного противника с мечом в руках. Но мой лук стал продолжением моих рук, и стрела летела туда, куда я смотрела, и это было единственное, в чём я была по-настоящему хороша.
Поэтому я постепенно перенесла свои занятия на глубокую ночь, когда полигон пустел и я могла сосредоточиться на технике, не отвлекаясь на чужое присутствие и снять стресс.
Очередная тренировка затянулась далеко за полночь, и мои пальцы уже начали неметь от холода, когда очередная стрела с глухим стуком вонзилась почти в самый центр мишени.
Я отступала всё дальше от мишени, пока щит не превратился в смутное пятно на границе лунного света. Большинство лучников «Ордена» не пытались целиться с такой дистанции, но мне нужно было доказать себе, что я способна на большее.
Ветер стих резко, и я услышала шорох босых ног по утоптанной земле позади себя. На закрытой территории полигона не должно было быть никого, паладины не приходят сюда ночью. Я обернулась, опуская лук и смещая ладонь к рукояти меча. В нескольких шагах стояла девочка моего роста с длинными чёрными волосами и бледной кожей. На ней было простое белое платье, колыхавшееся от несуществующего ветра, руки спрятаны за спину, а на лице застыла лёгкая улыбка.
Я обязана была услышать её приближение, но не уловила ни звука шагов или дыхания. Стены полигона находилась позади, и спрятаться здесь было негде. Возможно, она была дочерью офицера или заблудилась, но многие девочки моего возраста обычно проявляют волнение или трепет. Она же просто стояла и улыбалась с абсолютным спокойствием.
Я посмотрела на неё своим тяжёлым взглядом, от которого люди обычно отворачивались. Девочка спокойно выдержала его и улыбнулась ещё шире. Никто никогда не смотрел в мои глаза без страха, и её реакция вызывала у меня только напряжение. На мой вопрос о том, кто она и как здесь оказалась, незнакомка ответила уклончиво.
Незнакомка назвалась Гёрликард Цепеш, и это имя звучало слишком аристократично для девочки, бродящего по полигону босиком. Фамилия мне ничего не говорила. Девочка спросила, как меня зовут, и я представилась Нейа Барахой, оруженосцем «Ордена Паладинов». Она повторила моё имя и сказала, что рада нашему знакомству. Я замерла от неожиданности, потому что никто никогда не был рад знакомству со мной и не говорил таких слов, глядя мне прямо в глаза. Я совершенно не понимала, как реагировать на эту гостью, появившуюся из ниоткуда.
— Ты правда рада нашему знакомству? — переспросила я, и мой голос прозвучал сухо из-за полного непонимания происходящего. — Но все равно гражданским запрещено находиться на полигоне в ночное время. Если патруль тебя заметит, меня обязательно накажут за сокрытие нарушителя.
Гёрликард сделала шаг вперёд, совершенно не обращая внимания на мой напряженный вид. Её босые ноги бесшумно ступили по песчаной земле.
— Не волнуйся нас не заметит никто и не накажет, — ответила она спокойным тоном, в котором не было ни капли наивности девочки. — Мой отец приехал в столицу по важным торговым делам, и нас поселили в гостевом крыле для знатных гостей. В комнатах слишком душно, а я совершенно не умею спать в незнакомых местах. Я вышла на подышать, увидела тебя и решила спуститься, чтобы посмотреть на тренировки паладинов.
Торговец в гостевом крыле для знати? Это вполне возможно, если он поставляет редкие товары королевскому двору или храмам. Но знатные люди не ходят босиком по земле, посреди ночи. Её история звучит складно, но в ней есть заметные нестыковки. Я должна была прогнать её, пригрозить стражей. Только её спокойный голос и полное отсутствие страха в глазах заставляли меня стоять на месте и внимательно слушать, вопреки всем правилам и здравому смыслу.
— Ты стреляешь намного точнее инструкторов, которых я наблюдала днём, — продолжила Гёрликард, слегка наклонив голову и начиная внимательно рассматривать моё лицо. — Но твоё мастерство это не самое интересное, что я здесь увидела. У тебя совершенно удивительные глаза, Нейа.
Я невольно отшатнулась и крепче сжала лук, потому что привыкла к совершенно другим реакциям на свою внешность. Люди всегда пугались, отводили взгляд, прятали детей или шептались за спиной, а эта девочка смотрела прямо в мои глаза с пристальным и совершенно неестественным интересом.
— Мои глаза пугают окружающих людей, — произнесла я, стараясь говорить ровно и без лишних эмоций, пытаясь спрятаться за привычной маской безразличия. — Люди столицы называют их «преступными» или страшными. Они считают меня злой и опасной.
— Именно это мне в них и нравится, — ответила Гёрликард, и её голос стал тише, но в нём послышалась странная, завораживающая убеждённость. — Люди боятся того, что выглядит сильным и непокорным. Они видят тяжёлый, пугающий взгляд и сразу думают о плохом, потому что сами слабы. А мне нравится именно эта их страшная, отталкивающая красота. В них есть глубина, концентрация и настоящая честность, которой нет у обычных людей с их пустыми и льстивыми глазами. Мне действительно очень нравится на них смотреть.
Она говорит о моих глазах с настоящим восхищением, причём хвалит именно то, за что меня всю жизнь презирали. Мама всегда защищала меня и говорила, что я красивая, а Папа гордился тем, что мы похожи, но чужие люди никогда не называли мой взгляд приятным. Тем более никто никогда не говорил, что им нравится моя пугающая внешность. Подобное поведение вызывает у меня сильные подозрения.
Никто не подходит на пустом полигоне посреди ночи, чтобы сказать приятные слова. В этом должен быть какой-то подвох, насмешка или жестокая игра. Но её голос звучит абсолютно искренне, и она смотрит на меня без отвращения, без той скрытой брезгливости, которую я вижу у других. У меня совсем нет друзей, поэтому я не знаю, как разговаривать с людьми, которые мне говорят приятные вещи кроме родителей.
Я медленно опустила лук, чувствуя, как напряжение в плечах начинает спадать, но пальцы всё ещё не разжимались до конца.
— Зачем ты так упорно тренируешься по ночам? — спросила Гёрликард, меняя тему и делая ещё один маленький шаг в мою сторону.
Подобный прямой вопрос застал меня врасплох и заставил на секунду замереть. Я привыкла молчать о своих чувствах, прятать обиды и разочарования за каменным выражением лица. Рассказывать о том, как инструкторы ставят меня в пару с самыми слабыми, как другие оруженосцы шепчутся за спиной, как я проигрываю каждый спарринг на мечах и чувствую себя бесполезной, значило открыть душу человеку, которого я вижу впервые в жизни. Я не привыкла к такому тёплому и хорошему желанию меня выслушать. Обычно людям всё равно.
— Потому что днём мне мешают, — ответила я коротко, отводя взгляд в сторону. — Здесь тихо, и никто не отвлекает.
Гёрликард тихо рассмеялась, и этот звук оказался на удивление мягким и мелодичным, совершенно не подходящим к её бледной коже и странным манерам.
— Ты очень скрытная, Нейа Бараха, — сказала она с лёгкой улыбкой, в которой не было осуждения. — Но это тоже хорошее качество. Я не буду заставлять тебя рассказывать о своих секретах прямо сейчас.
Она повернула голову и посмотрела на деревянную скамейку, стоявшую в тени крепостной стены.
— Ночь сегодня действительно холодная, а твои пальцы уже покраснели от выстрелов, — заметила Гёрликард, кивая в сторону скамейки. — Давай просто посидим немного. Ты можешь ничего не рассказывать, если не хочешь. Я просто составлю тебе компанию, чтобы ты не стояла здесь совсем одна в темноте.
Её предложение звучало просто и ненавязчиво. Я посмотрела на её босые ноги, на её странное белое платье, а затем на свои собственные покрасневшие пальцы. Подозрения всё ещё сидели в голове, предупреждая о том, что ситуация слишком странная, но одиночество, накопившееся за годы жизни, оказалось сильнее. Я кивнула, так и не выпуская лук из рук, и мы вместе направились к скамейке.
Дерево скамейки промерзло насквозь, и я села на самый край, продолжая сжимать лук и оставляя, между нами, свободное место. Гёрликард опустилась рядом очень плавно, совершенно не обращая внимания на грязь и холод, и подогнула босые ноги под себя. Её белое платье выглядело неуместно на фоне грубых казарменных стен, и это только усиливало мои подозрения.
— Ты всё ещё думаешь, что я сбежавшая из дома дворянка, которая решила поискать ночные приключения, — произнесла Гёрликард. — Твоё недоверие абсолютно логично. Знатные дети редко бродят босиком по тренировочным полигонам.
Она угадывает мои мысли с пугающей лёгкостью! Её манеры выдают высокое происхождение. Возможно, она дочь кого-то из южных аристократов, которые приехали в столицу для политических интриг. Но почему она разговаривает со мной так спокойно? Обычно благородные девицы брезгуют даже смотреть в сторону оруженосцев, не говоря уже обо мне.
— Я не люблю угадывать чужие мотивы, — ответила я, стараясь держать голос ровным и отстранённым. — Если вам нужно место, чтобы спрятаться от охраны, я могу уйти и не выдавать ваше присутствие.
Гёрликард повернула голову, и лунный свет снова осветил её чёрные волосы.
— Мне не нужно прятаться, Нейа. Я здесь исключительно ради тебя. Мне стало интересно, почему девушка с таким пугающим взглядом прячется в темноте, вместо того чтобы заставлять других трепетать перед собой.
Я невольно сжала челюсть, потому что привыкла к совершенно другим словам в свой адрес. Люди всегда отворачивались от моего взгляда, дети называли уродиной или страшно, а инструкторы ставили меня в дальний угол, чтобы моё лицо не смущало других новобранцев. Никто никогда не называл мой взгляд потрясающим.
— Люди не трепещут передо мной, — возразила я, опустив голову. — Они отворачиваются и шепчутся за спиной. Мои глаза вызывают у них только страх и отвращение.
— Страх является самой искренней реакцией слабых людей, — возразила Гёрликард тихим и уверенным тоном. — Обычные люди боятся всего, что выглядит сильнее их. Твои глаза не злые, Нейа. Они честные. В них нет той фальши и лести, которой переполнены взгляды людей. Мне очень нравится эта тёмная, отталкивающая красота. Она выделяет тебя среди одинаковых и скучных лиц.
Я слегка расслабила хватку на луке, но не отодвинулась ближе. Дистанция между нами оставалась моей единственной защитой если это попытка меня обмануть этой незнакомки.
— Вы говорите странные вещи для знатной особы, — заметила я, всё ещё не глядя ей в лицо. — Дворяне ценят красоту и изящество, а не пугающую внешность.
— Дворяне ценят то, что приносит им выгоду, — ответила Гёрликард с лёгкой усмешкой. — А я ценю силу и искренность. Расскажи мне про своих родителей, Нейа. Кто научил тебя так упорно стоять на своём и стрелять до полного изнеможения?
Вопрос застал меня врасплох. Я привыкла скрывать свою семью от чужих глаз, чтобы никто не посмел оскорбить их из-за моей внешности или внешности моего отца. Хотя мало кто оскорбит мою Маму и Отца, которые довольно известные люди. Но в голосе Гёрликард не было любопытства сплетницы, только интерес.
— Мой отец служит лучником на «Великой Стене», — ответила я после короткой паузы, решив дать ей лишь малую часть правды. — А моя мать великий паладин. Они хорошие люди и всегда поддерживали меня.
— Паладин и лучник, — повторила Гёрликард, и в её голосе послышалось одобрение. — Значит, ты выбрала путь матери, но используешь оружие отца. Это очень мудрое решение. Ты взяла лучшее от обоих и создала свой собственный путь.
Она действительно слушает меня. Её внимание кажется искренним, и это пугает меня больше, чем её внезапное появление на закрытом полигоне. Я не умею принимать заботу от посторонних, и каждое её доброе слово заставляет меня искать подвох.
— Мой путь никому не нужен, — буркнула я, пряча руки в колени. — Инструкторы считают меня бесполезной в ближнем бою и ставят в пример только тогда, когда им нужно напугать новобранцев. Да и не может паладин быть лучником, ведь их задача сражаться на передовой в ближнем бою.
— Инструкторы слепы, — заявила Гёрликард абсолютно серьёзным тоном. — Они видят только шаблонных солдат и не способны разглядеть настоящий талант. Твоя точность на таком расстоянии превышает навыки большинства взрослых лучников. Если они не ценят этого, значит, они просто боятся признать, что ты превзошла их ожидания.
Я подняла голову и посмотрела на неё. Её глаза смотрели на меня с абсолютной уверенностью, и в них не было ни капли жалости. Только признание моих заслуг.
— Почему вы так стараетесь меня утешить? — спросила я прямо, потому что больше не могла терпеть эту неопределённость. — Мы даже не знакомы. Вы знатная девушка, а я обычный оруженосец с лицом, которое пугает детей. У вас нет причин сидеть здесь на холоде и говорить мне приятные вещи.
Гёрликард слегка наклонила голову, и её улыбка стала чуть мягче, но в следующем мгновении она подалась вперёд, сокращая расстояние между нами до минимума. Лунный свет упал на её лицо, и я вдруг увидела, что её густо-красные глаза слабо светятся или мне показалось.
— У меня есть одна очень веская причина, Нейа, — произнесла она тихим голосом, глядя мне прямо в зрачки. — Ты мне понравилась, и я хочу сделать тебя своей.
От подобно заявления я впервые ощутила новое для себя чувство, сердце забилось очень быстро, а к щекам прилила кровь. Я инстинктивно дёрнулась назад, пытаясь увеличить дистанцию, но совершенно забыла, что сижу на самом краю. Равновесие нарушилось, и я с глухим стуком рухнула на спину, больно ударившись затылком об песчаную землю. Лук выпал из рук и отлетел в сторону.
— Вы… я… это… не… не… — лепетала я, пытаясь собраться с мыслями и игнорируя звон в ушах.
— Ха-ха-ха-ха! — раскатисто рассмеялась Гёрликард, и этот смех звучал слишком низко и властно для хрупкой девушки. — Какая забавная реакция. Прости, было сложно удержаться. Ты сидела такая серьёзная, что мне захотелось немного тебя разыграть.
Смех только усилил моё смущение, и мне захотелось уйти с полигона прямо сейчас. Я неловко попыталась подняться сама, но перед моим лицом появилась бледная ладонь девушки.
— Прости за мою шутку, — сказала она уже без насмешки, хотя в её красных глазах сохранялось весёлое выражение.
Я ухватилась за её руку и позволила подтянуть себя на ноги, стараясь не смотреть ей в лицо. Её кожа оказалась неестественно холодной, но хватка была на удивление крепкой.
— Я не в обиде, — пробормотала я, отряхивая брюки и подбирая лук. — Но прошу вас, не шутите больше о таком. Меня интересуют мужчины.
Я отвернулась, чувствуя, как краснеют даже кончики ушей. Среди оруженосцев иногда шептались о странных предпочтениях среди южных аристократов и знатных дам, но я всегда считала эти истории грязными сплетнями. Мама и Папа с самого детства внушали мне, что девушка должна найти достойного мужа и родить детей, и это был непреложный здравый смысл, не требующий обсуждений. Я очень надеялась, что эта странная гостья просто решила надо мной подшутить, а её слова не имели никакого скрытого смысла.
— Это была шутка. Но как говорят в моих краях, в каждой шутке есть доля шутки. Ты правда мне нравишься. Давай будем подругами? — предложила она мне.
Это слово очень меня удивило. Никто никогда не предлагал мне дружбу просто так.
— Вы уверены, что хотите дружить именно со мной? — спросила я вслух не уверенна себе, что достойна стать подругой знатной леди. Я боялась, что всё это злая шутка, чтобы посмеяться надо мной.
— Да, я хочу быть с тобой подругой. — сказала она с улыбкой.
— Тогда… хорошо… если вы не против. — сказала я чувствуя тепло в груди и не могла сдержать улыбку на лице.
http://erolate.org/book/285/33981
Готово:
