(От третьего лица)
Утро в Ллойце началось со стука в городские ворота. Стражник Олаф Хенрик стоял на стене и смотрел вниз, где у закрытых ворот собралась толпа в 60 человек. Крестьяне, торговцы, пара монахов в серых рясах, женщины с детьми на руках, старики, опирающиеся на палки. Все пришли со стороны заражённых деревень, и все хотели войти.
— Откройте! У меня жена в городе! — кричал мужчина в грязной рубахе, прижимая к груди узел с пожитками. — Я три дня шёл! Откройте, во имя Четырёх Богов!
Олаф не ответил, продолжая смотреть на шею мужчины, где под грязным воротником проступали тёмные прожилки. Такие же проступали на шее кузнеца Бренна, который умер ночью, и его тело пришлось сжечь до рассвета, потому что вены почернели до самого затылка, а из глазниц сочилась чёрная жидкость, и запах был такой, что двое стражников, переносивших тело, блевали прямо на мостовую.
— Никто не входит и не выходит без разрешения жрицы, — произнёс Олаф ровным тоном. — Отойдите от ворот на 20 шагов.
— НЕ-ЕТ! Откройте! Я не могу больше! А-А-АХ! ЖИВОТ! — мужчина ударил кулаком в створку ворот, потом упал на колени прямо у камней, и его вырвало. Рвота была тёмной, с чёрными прожилками и кусками чего-то, похожего на слизистую оболочку желудка, и запах гнилого мяса ударил в лицо стражникам на стене. — О-О-ОХ! БОГИ! ЧТО СО МНОЙ! ОХ-Х-Х!
За ним упала на колени женщина с ребёнком, и ребёнка тоже вырвало, и рвота была того же цвета.
— Мама! МАМА! МНЕ БОЛЬНО! У-У-УХ! БОЛЬНО! — хрипел ребёнок, и его тело дёргалось в руках матери.
— Тише, тише, маленький, тише! — шептала женщина, прижимая его к себе, и её голос срывался на всхлипы.
Толпа отхлынула от них. Монахи перестали молиться и попятились, крестясь, а один из них, молодой парень лет 20, просто развернулся и побежал прочь, бросив чётки на землю.
— Закройте внутреннюю решётку, — сказал Олаф, не глядя на мужчину у ворот. — И позовите жрицу. Живо!
* * * * *
В Прарте, крупнейшем торговом городе севера, храм «Четырёх Великих Богов» превратился в госпиталь за одну ночь. Жрица второго ранга Дорен Вальд не спала уже двое суток, и её пальцы дрожали от истощения маны, а под глазами залегли тёмные круги, и ряса была в чужой крови и рвоте, и она давно перестала это замечать.
Главный зал храма был заполнен лежанками, уже 87 человек лежали на соломенных матрасах прямо на каменном полу между скамьями для прихожан, и ещё 30 лежали в коридорах и в притворе, потому что мест не хватало. Воздух был густым от запаха рвоты, пота, гниющей плоти и испражнений, и Дорен давно перестала его замечать, потому что если бы она продолжала чувствовать, то не смогла бы работать. Несколько послушников уже не выдержали и блевали за алтарём, а один, совсем мальчик, сидел в углу и плакал, закрыв лицо руками, потому что не мог больше смотреть.
В дальнем углу зала женщина лет 30 лежала на боку и мелко тряслась, и её тряска не прекращалась ни на секунду уже 14 часов подряд. Серые пятна расползлись по её предплечьям, шее и лицу, а из-под ногтей сочилась чёрная жидкость, и пальцы были скрючены так, что суставы вывернулись. Её губы шевелились, и из них вырывался слабый, непрерывный стон, который она повторяла без остановки.
— М-м-м-м… ах… м-м-м-м… больно… м-м-м-м… не могу… а-а-ах… м-м-м…
Рядом с ней сидел мальчик лет семи и держал мать за руку, и его пальцы были липкими от её пота и чёрной жидкости, и он не отпускал, потому что боялся, что, если отпустит, она умрёт.
— Мама, — говорил он. — Мама, пожалуйста. Мама, посмотри на меня. МАМА! Посмотри на меня! Пожалуйста!
— М-м-м… ах… а-а-ах… — женщина не смотрела на сына, её зрачки были расширены настолько, что радужка исчезла, и чёрные вены на висках пульсировали в такт её сердцу. Из уголка её рта стекала тонкая струйка чёрной слюны, и мальчик вытирал её рукавом, и рукав уже был мокрым и тёмным.
У противоположной стены лежал старик, и его живот был вздут так, что кожа натянулась и блестела, и под ней было видно, как что-то шевелится. Каждый его вдох сопровождался булькающим звуком, и из его рта при каждом выдохе вылетали брызги чёрной жидкости.
— Х-х-х-х… о-о-о-ох… не могу… х-х-х… вдохнуть… х-х-х-х… боги… а-а-ах! Х-Х-Х-Х!
Дорен уже потратила на него два заклинания первого ранга и одно заклинание второго, и эффект продержался 40 минут, а потом всё вернулось, и теперь он просто лежал и хрипел, и его пальцы скребли по каменному полу, оставляя на нём белые царапины.
Рядом с ним лежала молодая девушка лет 18, и её тело выгибалось дугой каждые несколько минут. Спазмы скручивали её мышцы так, что суставы щёлкали и выворачивались, и при каждом спазме из неё вырывался крик.
— А-А-А-АХ! АХ! АХ! АХ! НЕ МОГУ! А-А-А-АХ! РУКИ! РУКИ ВЫВОРАЧИВАЕТ! А-А-АХ! ПОМОГИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА! А-А-АХ! АХ! АХ!
Между спазмами она лежала неподвижно и смотрела в потолок пустыми глазами, и из её носа текла чёрная кровь. Её кожа была серой, и под ней проступали чёрные вены, и Дорен знала, что к утру вены доберутся до сердца, и тогда она умрёт, и ничто не сможет это остановить.
— Жрица! Жрица, сюда! — крикнул молодой послушник, подбегая к Дорен с мокрым от пота лицом. — В южном крыле женщина рожает! И у неё серые пятна на руках! И кровь чёрная!
— Скажи повитухе Крете, пусть принимает роды сама, — сказала Дорен, кладя ладони на грудь хрипящего старика.
— Но она говорит, что не может и боится! Говорит, что ребёнок может быть заражён! И что у неё самой руки уже серые!
— Тогда скажи ей, что, если она не примет роды, женщина умрёт.
Послушник убежал, а Дорен закончила молитву, и тело старика на мгновение расслабилось. Но она знала, что через час всё вернётся. Никто не знал сколько это продлится наверняка, и с каждым днём болезнь ускорялась и забирала новые жизни.
Из южного крыла донёсся крик, и Дорен повернула голову.
— А-А-А-А-А-А-АХ! НЕ-ЕТ! НЕ-ЕТ! НЕ ТАКОЙ! НЕ ТАКОЙ! УНЕСИТЕ ЕГО! УНЕСИТЕ ЕГО ОТСЮДА! — кричала повитуха, и её голос срывался на визг. Крик оборвался, наступила тишина, а затем послышался плач новорождённого, и следом ещё один звук, влажный, чавкающий, и голос повитухи снова сорвался: — НЕ ПОДХОДИТЕ! НЕ ПОДХОДИТЕ К НЕМУ! У НЕГО КОЖА СЕРАЯ!
Дорен закрыла глаза на секунду и вернулась к работе, потому что перед ней лежали ещё 86 живых, и каждый из них нуждался в ней прямо сейчас.
К полудню в храм принесли ещё 34 человека. К вечеру — 52 человек. У входа стояла очередь, и она тянулась через всю площадь до фонтана. Некоторые сидели прямо на мостовой, прислонившись спиной к стене храма, и их глаза были закрыты, и Дорен не знала, спят они или уже мертвы, и не могла подойти проверить, потому что не могла бросить тех, кто лежал внутри.
Один из них, мужчина лет 40, стоял в очереди и держал за руку дочь лет десяти. У девочки были серые пятна на щеках и на шее.
— Папа, мне больно, — хныкала девочка. — Папа, у меня горло горит. Папа, я хочу пить.
— Ух… ох… п-потерпи… — выдавил мужчина, и его язык распух и не помещался во рту, и каждый глоток слюны причинял боль, и его дёсны кровоточили, а кровь была чёрной.
В притворе храма лежала женщина и билась головой о каменный пол, потому что её тело больше не слушалось, и мышцы сокращались сами, и она не могла остановиться.
— А-А-АХ! А-А-АХ! НЕ МОГУ! НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ! А-А-АХ! А-А-АХ! ТЕЛО НЕ СЛУШАЕТСЯ! А-А-АХ! ПОМОГИТЕ! А-А-А-АХ!
Её затылок был разбит, и кровь смешивалась с чёрной слюной, и послушник, который пытался её удержать, получил удар локтем в лицо и отлетел к стене.
— Держите её! — крикнула Дорен, не оборачиваясь. — Привяжите к скамье! Иначе она размозжит себе голову!
Двое мужчин из очереди, ещё способных стоять, бросились помогать, и вместе с послушником прижали женщину к полу, и она продолжала дёргаться и хрипеть, и из её рта летели брызги чёрной жидкости.
— А-А-АХ! ПУСТИТЕ! ПУСТИТЕ МЕНЯ! А-А-АХ! НЕ ДЕРЖИТЕ! А-А-АХ! ОНО ВНУТРИ! ОНО ВНУТРИ МЕНЯ! А-А-А-АХ!
* * * * *
В Краствуре, деревне в 46 жителей, болели практически все. В доме на окраине лежала женщина и кричала уже девятый час подряд, и её голос сорвался до хрипа, потому что боль не прекращалась ни на секунду. Её тело выгибалось дугой каждые несколько минут, и при каждом спазме из её рта хлестала чёрная жидкость, и простыня под ней была мокрой и тёмной.
Её муж сидел рядом и держал её за руку, и его пальцы были в крови, потому что она сжимала его ладонь так сильно, что ногти прорезали кожу.
— А-А-А-А-АХ! АХ! АХ! АХ! А-А-АХ! У-У-УХ! — кричала женщина, и её тело дёргалось на кровати, и каждый крик переходил в хрип, и каждый хрип снова переходил в крик. — НЕ МОГУ! НЕ МОГУ! НЕ МОГУ! А-А-А-АХ! УБЕЙ МЕНЯ! УБЕЙ! ПОЖАЛУЙСТА! А-А-АХ! АХ! УХ! У-У-УХ!
— Не говори так, — шептал муж хриплым голосом. — Жрица придёт и поможет. Потерпи.
— А-А-А-АХ! НЕ МОГУ ТЕРПЕТЬ! АХ! АХ! АХ! НЕ МОГУ! А-А-АХ! — её тело выгнулось дугой, и из её рта хлынула чёрная жидкость, и муж отшатнулся. — РЕЖЬ! РЕЖЬ МЕНЯ! А-А-АХ! ОТРЕЖЬ МНЕ РУКИ! ОТРЕЖЬ МНЕ НОГИ! А-А-А-АХ! ТОЛЬКО ЧТОБЫ ЭТО ПРЕКРАТИЛОСЬ! АХ! АХ! А-А-АХ! УМОЛЯЮ! А-А-АХ!
—Я не могу этого сделать! — шептал муж, и его голос дрожал, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с чёрной жидкостью, которая попала ему на лицо. — Потерпи! Жрица придёт!
— А-А-А-А-АХ! НЕ ПРИДЁТ! АХ! НИКТО НЕ ПРИДЁТ! А-А-АХ! АХ! УХ! А-А-А-АХ! БОЛЬНО! БОЛЬНО! БОЛЬНО! А-А-А-А-АХ!
На улице у колодца сидела девочка лет пяти и плакала. Её мать лежала рядом, и её тело было неподвижным, и серые пятна покрывали всё её лицо, и девочка трясла её за плечо.
— Мама! МАМА! Пожалуйста! Открой глаза! МААААМААА! — кричала девочка, и из её глаз текли чёрные слёзы, и она не понимала, почему мама не встаёт, почему мама не отвечает, почему мама холодная. — МААААААА! ВААААА! ВААААААА! МААААААА! ПОЖАЛУЙСТА! ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ! МААААА!
Девочка трясла мать за плечи всё сильнее, и её маленькие пальцы впились в холодную ткань платья, и она кричала до тех пор, пока голос не сорвался на шёпот, и тогда она просто сидела рядом и гладила мать по щеке, и её чёрные слёзы капали на серую кожу.
— Мама… мама… пожалуйста… — шептала девочка. — Я буду хорошей. Я больше не буду плакать. Только встань. Пожалуйста. Мама.
* * * * *
(От первого лица Калки Бессарез)
Я не спала третью ночь подряд. Бумаги лежали на столе. Морган стоял у двери и ждал, а я не могла дочитать, потому что буквы плыли перед глазами, и пальцы не слушались, и я уже дважды уронила пергамент на пол.
«В Прарте за сутки умерло 47 человек. Храм переполнен, 117 больных внутри и ещё 60 в притворе. Жрица Дорен Вальд просит помощи. Сообщает, что два послушника слегли сами. В Ллойце закрыты ворота. Толпы у стен, более 300 человек. Стража не справляется, трое стражников заболели. В Вельдгаре 22 смерти за три дня, 11 больных. Два жреца слегли сами, один умер. В Тирнхофе зафиксировано 18 случаев, шесть смертей за ночь. В Ольстеде 12 смертей за ночь. В Бренвальде первые случаи, восемь заболевших. В Хольмгарде трое умерших за утро.»
Я отложила пергамент и взяла следующий. И следующий. И следующий. Каждый начинался одинаково: «Ваше Величество, в таком-то поселении обнаружены случаи Серой хворобы». А дальше шли цифры. Число заболевших. Число умерших. Число тех, кого не удалось спасти. И каждый раз цифры были больше, чем я ожидала, и каждый раз я читала их заново, надеясь, что ошиблась, и каждый раз не ошибалась.
— Морган, сколько у нас свободных жрецов в столице?
— 31 жрецов, Ваше Величество. Из них 12 первого ранга, 15 второго и 4 третьего. Трое слегли вчера с симптомами простуды, но мы не знаем, простуда ли это. Пока что они изолированы.
— А сколько нужно, чтобы покрыть заражённые деревни?
Морган молчал три секунды.
— Минимум ещё 150, но лучше будет 200 жрецов. И это при условии, что каждый будет работать без сна и без отдыха, и что болезнь не ускорится ещё сильнее.
Я закрыла глаза и прижала пальцы к переносице. Две сотни жрецов, а у меня всего 31 жрец свободных, и трое из них, возможно, уже больны. Хоть у нас в Святом Королевстве много жрецов, но в большинстве у нас много паладинов. Наверно единственное Королевство у кого больше жрецов это Теократия, но обращаться к ней значит поставить под удар независимость нашей страны, которую мы отстаивали с её основания. Даже мой отец предупреждал остерегать Теократию.
— Отправьте в Прарт 12 жрецов. В Ллойц восемь. В Краствур шесть. В Тирнхоф четыре. Остальных распределите по мелким деревням. В столице оставьте не меньше пяти.
— Ваше Величество, гарнизон у восточных ворот останется без единого целителя. И приюты останутся без жрецов. И храмы на ежедневных службах.
— Я знаю. Но если я не отправлю жрецов сейчас, через неделю мне некого будет защищать, и некому будет молиться, и некого будет хоронить.
Морган склонил голову и вышел, а я осталась одна, я, слыша, как бьётся моё собственное сердце от напряжения.
На краю стола лежало письмо от капитана стражи Ллойца. Я сломала печать, и пальцы дрожали от напряжения и усталости, и я дважды не могла попасть ногтем под воск.
«Ваше Величество. У ворот города собралось более 300 человек. Среди них есть заражённые, мы видим серые пятна и чёрные вены. Стража не может удерживать толпу бесконечно. Люди голодны и напуганы. Сегодня утром один мужчина попытался перелезть через стену, и мы были вынуждены его снять. Он был мёртв к тому моменту, как мы его достали. Прошу разрешения применить силу или впустить всех. Капитан Годфрид Эдмунд.»
Если впустить болезнь войдёт в город. Если разогнать разнесут заразу дальше. Если ждать начнут штурмовать ворота, и стража будет вынуждена убивать своих же граждан. Капитан Годфрид Эдмунд не имеет опыта в управлении, поэтому он пишет мне. Из-за суматохи болезни ещё был выбран новый лорд города и ему приходится брать на себя эту ношу. Я уверена местные гильдии тоже в волнении.
Я взяла перо, и рука дрожала, пока я выводила строки, и чернила капнули на пергамент, оставляя тёмное пятно, и я выругалась про себя и начала заново.
«Капитан Эдмунд. Не впускайте никого и не разгоняйте силой. Организуйте палатки в 100 шагах от ворот. Раздайте воду и хлеб тем, кто способен есть. Жрица прибудет к рассвету и осмотрит каждого. Тех, у кого нет симптомов, направьте в отдельную область у северной стены. Тех, у кого симптомы есть, изолируйте отдельно. Мёртвых сжигайте немедленно, не дожидаясь разрешения храма. Не убивайте без крайней необходимости. Это мои подданные и люди, которым вы поклялись защищать. Королева Калка Бессарез.»
Я запечатала письмо, вытирая пальцы от чернил, и потянулась за следующим пергаментом. И за следующим…
Я не знала, хватит ли у меня сил на ещё один день, но знала, что обязана продолжать ради моего народа в этот трудный час. Потому что за окном был мой город, и в нём жили мои люди, и никто другой не сможет выполнить эту роль кроме меня.
— Морган, — произнесла я, смотря на пергамент. — Принеси ещё донесения. Все, что пришли за последний час…
Я подняла взгляд, но Моргана в кабинете не было, и я не заметила, когда он вышел или уже забыла. Я позвонила в колокольчик на столе, и через минуту вошёл молодой слуга.
— Ваше Величество?
— Принеси мне все донесения за последний час.
— Будет исполнено.
— Эх… — я тяжело вздохнула, потянувшись к чаю на столе.
Но в этот момент в дверь постучали. Я отложила пергамент, вытерла пальцы от чернил и выпрямила спину, чтобы сохранять образ Королевы.
— Войдите, — сказала я, натягивая на лицо привычную мягкую улыбку.
Дверь открылась, и в проёме появился Влад Цепеш. Он слегка наклонил голову, проходя под дверной аркой, потому что был очень высоким, и его чёрное пальто почти касалось пола.
— Добрый вечер, Ваше Величество, — произнёс он мягким голосом и поклонился, не слишком глубоко, но с тем уважением, которое не выглядело наигранным. — Прошу прощения, если мой визит пришёлся на неудобный час.
— Добрый вечер, Граф Цепеш, — ответила я, вставая из-за стола. — Никаких неудобств. Я как раз закончила с делами.
Это была откровенная ложь с моей стороны. Я не закончила ни с чем. На столе лежало ещё минимум пятнадцать пергаментов, которые требовали моей подписи, а в голове крутились цифры из донесений жрецов, которые я пыталась не думать прямо сейчас. Но я улыбнулась и жестом указала на кресло напротив.
— Присаживайтесь, пожалуйста.
— Благодарю, — Влад прошёл к креслу, но не сел сразу. Он оглядел стол, и его взгляд задержался на чашке чая, которая стояла рядом с пергаментами. Чай давно остыл, и на поверхности плавала тонкая плёнка. — Ваше Величество, позвольте попросить слуг принести свежий чай? Тот, что стоит перед вами, давно потерял тепло.
Я моргнула, потому что совершенно забыла про эту чашку. Она стояла здесь с обеда, и я даже не помнила, делала ли хоть один глоток.
— Ах, да, конечно, — сказала я, чувствуя, как к щекам приливает лёгкая краска. — Я совсем закрутилась с бумагами.
Влад не стал ничего говорить об этом. Он просто мягко улыбнулся и сел в кресло. Я позвонила в колокольчик на столе, и через минуту вошла служанка.
— Принеси свежий чай, пожалуйста. Для двоих, — сказала я служанке мягким голосом.
Служанка поклонилась и вышла, а я снова повернулась к Владу, складывая руки на коленях и стараясь выглядеть собранной. Плечи ныли от того, что я сидела за столом больше десяти часов подряд, и пальцы слегка подрагивали, но я спрятала их под стол.
— Как прошёл ваш день в столице, Граф? — спросила я, решив, что вежливый разговор поможет мне отвлечься от цифр и донесений. — Удалось ли осмотреться?
— Прогулялся немного по центральным улицам, — ответил Влад, и в его голосе прозвучала тёплая нотка. — У вас очень красивый город, Ваше Величество. Белый камень на закате становится розовым, и это выглядит удивительно. Я остановился у пекарни на улице Мельниц и купил несколько булочек с мёдом. Хозяйка сказала, что печёт их с шести утра.
— Марта Грен, — сказала я, и улыбка стала чуть теплее, потому что я знала эту пекарню. — Её булочки действительно лучшие в городе. Я иногда отправляю туда слуг утром.
— Тогда у вас отличный вкус, Ваше Величество, — произнёс Влад с лёгкой улыбкой. — Я взял четыре штуки и съел три прямо на улице. Четвёртую оставил на потом, но, кажется, не удержался и доел её через десять минут.
— Ха-ха-ха, понимаю вас.
Служанка вернулась с подносом, на котором стоял фарфоровый чайник и две чашки. Она поставила поднос на стол и поклонилась. Я поблагодарила её и отпустила, а затем сама налила чай в обе чашки, потому что мне не хотелось звать кого-то ещё.
— Позвольте мне, — сказал Влад, мягко забирая у меня чайник, когда я потянулась за его чашкой. — Вы и так весь день занимались делами. Позвольте хотя бы здесь я буду полезен.
Он налил чай аккуратным движением и поставил чашку передо мной, а затем сел обратно. Пар поднимался от поверхности, и запах серебристого шалфея заполнил кабинет. Я обхватила чашку обеими ладонями и почувствовала тепло фарфора сквозь пальцы.
— Спасибо, — сказала я, и это слово было искренним.
— Не за что, — ответил Влад и сделал глоток. — Смотрю у вас много работы.
— Небольшая, — признала я, потому что врать не имело смысла. — Но ничего серьёзного. Даже если её много.
— Много работы это уже серьёзно, — произнёс Влад мягко, без тени упрёка или нравоучения. —Постарайтесь сегодня лечь пораньше, Ваше Величество. Бумаги никуда не денутся до утра.
Я посмотрела на него и почувствовала странное тепло в груди от его заботы. Но я не могу уснуть из-за своего народа. Слишком много ответственности лежит на одной мне. Мои люди страдают каждую секунду и я не могу просто спать.
— Я постараюсь, — ответила я и сделала глоток чая. — Хотя не обещаю.
— Не обещать тоже честно, — сказал Влад с лёгкой улыбкой. — Лучше честное «постараюсь», чем пустое «обещаю».
— Верно сказано. Скажите, Граф, — произнесла я, решив продолжить разговор. — Вы уже определились, где разместите своих людей в замке?
— Благодарю за заботу, Ваше Величество, — ответил Влад. — Я уже осмотрел гостевое крыло, которое вы выделили. Комнаты просторные и светлые. Моим помощникам будет удобно.
— Хорошо, — кивнула я. — Если понадобится что-то ещё, обратитесь к Моргану. Он решит любые бытовые вопросы.
— Непременно. Хотя, должен признаться, меня уже успели накормить ужином на кухне, и повар был крайне удивлён тем, что я попросил простую похлёбку вместо жаркого.
— Хе-хе, а вы умете удивить. Похлёбка? Редко дворяне их едят. Наш повар считает, что гости должны есть как минимум пять блюд, — сказала я. — Он обижается, если кто-то просит меньше трёх.
— Тогда мне придётся привыкать, — произнёс Влад с тёплой улыбкой. — Хотя похлёбка была отличной. Простая, горячая, с морковью и репой. Именно то, что нужно после долгой дороги.
Я сделала ещё один глоток чая и почувствовала, как плечи, которые были напряжены весь день, начали расслабляться. Я не заметила, когда в последний раз сидела вот так, без лишних забот до всей этой болезни. Обычно мне составляет компанию Келарт и Ремедиос.
— Граф Цепеш, — произнесла я, ставя чашку на стол и выпрямляясь, потому что вспомнила о деле, которое нужно было сообщить. — Есть одна вещь, которую я должна вам сказать. Это касается вашего пребывания в столице.
Влад поставил свою чашку и посмотрел на меня с вниманием, не перебивая и не торопя.
— Я назначила вам личного сопровождающего на время вашего пребывания в Хобурнсе, — сказала я ровным тоном, хотя внутри слегка нервничала, потому что не знала, как он отреагирует. — Ремедиос Кастодио, лидер Ордена Паладинов, будет находиться рядом с вами во всех перемещениях по городу и дворцу. Вы уже её встречали?
Влад молчал несколько секунд, а затем слегка наклонил голову.
— Нет, но это большая честь, Ваше Величество, — произнёс он спокойным голосом. — Лидер Ордена Паладинов в качестве сопровождающего. Я понимаю, что это продиктовано заботой о моей безопасности, и я благодарен вам за это.
— Это не только безопасность, — добавила я, потому что мне хотелось, чтобы он понял правильно. — Ремедиос знает каждый переулок в столице. Она поможет вам ориентироваться, если вы решите прогуляться. И она не даст вам случайно забрести в закрытые зоны у дворца или казарм.
— Звучит очень практично, — сказал Влад, и на его губах появилась лёгкая улыбка. — Я буду рад познакомиться с ней ближе. Надеюсь, мы найдём общий язык.
— С ней бывает непросто, — предупредила я, потому что знала Ремедиос достаточно хорошо, чтобы понимать, что первый контакт может быть грубоватым. — Она прямолинейна и не всегда подбирает слова. Но она надёжна. Надёжнее неё я не знаю никого.
— Я ценю прямолинейность, — ответил Влад. — Гораздо проще иметь дело с человеком, который говорит то, что думает, чем с тем, кто прячет мысли за вежливыми фразами.
Я кивнула, чувствуя облегчение от того, что он воспринял это спокойно. Я ожидала возражений или хотя бы удивления, потому что не каждый человек обрадовался бы тому, что за ним ходит вооружённый паладин. Но Влад принял это с тем спокойным достоинством, которое было у него во всех разговорах.
—Ремедиос должна была сегодня приступит к своим обязанностям, но похоже она не смогла или забыла, — сказала я. — Она должна будет прийти
— Буду готов её встретить, — кивнул Влад. — А теперь, Ваше Величество, позвольте мне задать вам один вопрос, если это не слишком дерзко.
— Спрашивайте, — сказала я, делая глоток чая.
— Вы сегодня ужинали?
Я замерла с чашкой у губ. Вопрос был настолько простым и неожиданным, что я не сразу нашлась с ответом.
— Я... — начала я, пытаясь вспомнить. Обед был. Кажется. Или нет. Утром была каша для сбалансированного питания, а потом я сидела над донесениями и забыла про всё. — Кажется, был обед. Но я не уверена, что это считается.
Влад посмотрел на меня с тем мягким выражением, в котором не было ни осуждения, ни насмешки, а лишь забота. Этот взгляд я видела у своего отца, когда была маленькой.
— Это не считается, Ваше Величество, — сказал он. — Позвольте мне попросить повара принести вам что-нибудь простое. Горячий бульон или кусок хлеба с сыром. Что-то, что не требует много времени и не отвлекает от дел.
— Не стоит беспокоиться, Граф, — сказала я, махнув рукой. — Я могу попросить служанку.
— Я уже попросил, когда шёл сюда, — ответил Влад спокойно. — Я заметил, что на вашем столе нет ничего, кроме чая и пергаментов, и подумал, что вы могли забыть. Если я ошибся, прошу прощения.
Я посмотрела на него и почувствовала, легкий укол вины, что за меня переживаю.
— Спасибо, — сказала я отвернувшись.
— Не за что, — ответил Влад, и его голос был мягким. — Вы заботитесь обо всех в этом городе. Позвольте хотя бы кому-то позаботиться о вас.
Я опустила взгляд в чашку и почувствовала, как к горлу подступил ком. Я быстро сделала глоток, чтобы скрыть это, и поставила чашку обратно.
— Вы говорите странные вещи, Граф, — сказала я, и мой голос был тише обычного.
— Возможно, — ответил Влад с лёгкой улыбкой. — Но иногда странные вещи это просто честные вещи, которые никто не решается сказать вслух.
В этот момент в дверь постучали, и служанка вошла с подносом, на котором стояла миска с горячим бульоном и тарелка с нарезанным хлебом. Она поставила поднос на край стола и поклонилась. Я поблагодарила её и отпустила.
— Вы заранее это сделали? — спросила я, потому что служанка будто идеально подобрала момент для появления после разговора о еде.
— Конечно. — с улыбкой сказал Влад.
Влад встал с кресла и взял ложку с подноса, протягивая её мне.
— Ешьте, пока горячее, — сказал он просто. — А я пока побуду рядом, если вы не против.
Я взяла ложку и зачерпнула бульон. Он был горячим и пах морковью, и первый глоток принес мне приятное тепло. Пока я ела Влад сидел напротив и смотрел на меня с улыбкой на лице. Он крайне странный человек. Будто он не родился дворянином, так как ему слишком близки обычные вещи. Я бы поняла если бы он стал недавно дворянином или был бы Бароном, так как оба не далеко ушли от обычных людей. Чем выше ты по положению, тем дальше от обычных людей. Но он, будучи Графом ведет себя очень человечно?
Когда миска опустела, я отложила ложку и выдохнула. Внутри меня стало теплее, и головная боль, которая ныла весь вечер, стала чуть слабее.
— Спасибо, Граф, — сказала я, глядя на пустую миску. — Мне это было нужно.
— Я рад, что смог помочь, — ответил Влад. Он вставая с кресла. — А теперь, Ваше Величество, я не буду больше отнимать ваше время. Вам нужно отдохнуть.
— Уже уходите? — спросила я, и в моём голосе прозвучало что-то, чего я не ожидала. Лёгкое разочарование. Будто мне не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался.
— Завтра будет новый день, и новые дела. А сегодня вам нужно спать. Обещайте мне хотя бы попытаться.
— Обещаю попытаться, — сказала я с улыбкой от его беспокойства.
Влад поклонился и направился к двери. У порога он остановился и обернулся.
— Спокойной ночи, Ваше Величество, — произнёс он мягким голосом. — И спасибо за чай.
— Спокойной ночи, Граф, — ответила я.
Дверь закрылась за ним и кабинет снова погрузился в одиночество. Я сидела за столом, глядя на пустую миску и недопитую чашку чая, и чувствовала, как внутри меня разливается странное тепло и одиночество одновременно. Это странное чувство для меня.
Я покачала головой и потянулась к следующему пергаменту, но рука замерла на полпути. Вместо этого я встала, подошла к окну и посмотрела на вечерний Хобурнс.
Я вернулась к столу, собрала пергаменты в аккуратную стопку и отложила их на край. Затем задула свечу и вышла из кабинета, решив, что хотя бы сегодня я лягу спать пораньше.
Обещание есть обещание. Даже если оно дано мужчину, которого я знаю от силы день.
* * * * *
(От первого лица Кали Бараха)
Я толкнула дверь спиной внутрь и плотно закрыла её за собой, бросая мешок с тряпками на пол у порога и прислоняясь к стене, чтобы просто немного передохнуть. Тяжёлый нагрудник давил на рёбра, стальные наплечники впивались в тело.
В доме стояла тишина, непривычная для этого часа, потому что обычно Нейа и Гёрликард возвращались вместе и их можно было услышать даже отсюда.
Я стянула латные перчатки, бросила их на деревянную лавку и прошла на кухню, рассчитывая увидеть Нейа за столом. Вот только за столом сидела Гёрликард, которая подняла голову от кружки с молоком и посмотрела на меня своими красными глазами. Её длинные тёмные волосы свободно лежали на плечах, а на ней было то же белое платье, что и всегда. Вроде бы дочь аристократа и торговца, но носит одну и ту же одежду каждый день.
— Добрый вечер, госпожа Кали, я вас ждала, — произнесла она мягким голосом, чуть крепче обхватывая бледными пальцами глиняную кружку.
Я остановилась посреди кухни в полном боевом снаряжении и посмотрела на неё с привычным спокойствием. За эти недели она стала мне почти дочерью.
— Где Нейа? Вы ведь обычно приходите вместе, — спросила я ровным тоном.
— Её вызвали на дополнительную смену, — ответила Гёрликард спокойным голосом. — Нейа просила передать, что вернётся к ночи, и просила вас не волноваться.
Я тяжело выдохнула, и правое плечо заныло сильнее, будто одно упоминание дополнительных смен вытягивало из тела последние силы. В последнее время это случалось всё чаще из-за расползающейся по Королевству болезни. Злиться на капитана за нехватку людей на каждом перекрёстке не имело смысла, однако мысль о дочери, которая будет стоять на стене до рассвета без нормального ужина, вызывала вполне закономерное раздражение.
— Понятно. Она хотя бы поела перед выходом? — спросила я, отстёгивая тяжёлые ремни нагрудника и ставя металл на лавку, отчего уставшие мышцы плеч тут же заныли от резкого исчезновения привычного веса.
— Я лично проследила, чтобы она взяла хлеб с сыром, яблоко и дважды выпила воды, — кивнула Гёрликард с привычной для себя улыбкой.
Я одобрительно кивнула в ответ, чувствуя заметное облегчение, потому что знала о привычке дочери забывать о еде в состоянии спешки или нервного напряжения.
— Садитесь, госпожа Кали, я сейчас подогрею похлёбку, потому что вы выглядите совершенно измождённой после целого дня работы паладины, — сказала Гёрликард, поднимаясь со своего стула.
Я не стала спорить и тяжело опустилась на свободный стул, потому что ноги буквально подгибались от накопившейся усталости. Снимать оставшиеся элементы доспеха вроде наплечников, наручей и поножей одной рукой было слишком неудобно, а просить помощи у подруги дочери казалось неуместным.
Гёрликард подошла к очагу, поставила чугунный котелок на угли и начала спокойно помешивать похлёбку деревянной ложкой.
— Как прошла ваша смена? — спросила Гёрликард, не оборачиваясь от очага.
— Совершенно типично для последних дней, — ответила я, массируя левой рукой правое плечо и морщась от нащупанного там болезненного узла напряжения. — Пришлось разбираться с торговцами, пытавшимися провезти телегу без досмотра, и успокаивать женщину, устроившую истерику у южных ворот из-за запрета на посещение.
— Надеюсь, вам удалось быстро уладить конфликт?
— Она категорически отказалась слушать доводы о правилах изоляции, поэтому капитану Хольму пришлось силой проводить её обратно.
Гёрликард повернула голову, посмотрела на меня внимательным взглядом и поставила на стол дымящуюся миску с горячей похлёбкой.
— Вы снова морщитесь от боли при касании плеча. Это до сих пор не проходит? — спросила она с улыбкой.
— Постепенно проходит, — ответила я, не желая признавать очевидное.
— Вы двигаете правой рукой заметно медленнее, чем неделю назад, и явно испытывали боль при снятии левого ремня нагрудника, — констатировала Гёрликард ровным тоном, садясь напротив и подпирая подбородок ладонями.
Я замерла с ложкой у рта, осознавая её правоту, потому что эта девочка замечала каждое моё непроизвольное движение и любую задержку. Удивительная внимательность для человека её возраста, но, наверное, это то, чему учат каждого торговца.
— Сначала поешьте, госпожа Кали, а потом мы обязательно поговорим, — сказала Гёрликард, кивая на миску.
Я молча съела густую тёплую похлёбку с мягким мясом и свежим хлебом, наслаждаясь редким моментом заботы после тяжёлой смены.
Опустошив миску, я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза, чувствуя, как всё тело превращается в одну сплошную ноющую точку перед завтрашней двенадцатичасовой сменой.
— Позвольте мне помочь вам справиться с этой болью, — тихо произнесла Гёрликард, глядя на меня с предельным вниманием.
Я прекрасно знала, что последует дальше, потому что каждый раз сначала отказывалась из-за профессиональной гордости паладина, но затем неизменно соглашалась из-за невыносимого физического дискомфорта в теле.
— Ты снова предлагаешь массаж? — уточнила я, заранее зная ответ.
— Именно так, только в этот раз я научилась новой технике и для неё мы переместимся в более подходящее место, — подтвердила Гёрликард с лёгкой улыбкой на губах.
Я нахмурилась, не понимая, что она имеет в виду, а девочка подошла ко мне вплотную и задрала голову для зрительного контакта. В её взгляде читалась уверенность в собственных словах, полностью исключающая любую робость.
— На этот раз я предлагаю переместиться в вашу спальню, где вы сможете полностью расслабиться на кровати, пока я буду работать с мышцами столько времени, сколько потребуется вашему телу, — произнесла она тихим и мягким голосом.
Я молчала, обдумывая предложение пустить кого-то в личную спальню, которая оставалась моим единственным закрытым пространством с момента отъезда мужа на великую стену.
— Ты действительно считаешь, что смена обстановки поможет? — спросила я заметно тише обычного.
— Я точно знаю, где именно заперта ваша боль, и гарантирую полное избавление от физического дискомфорта после правильной проработки мышц. Я бы даже сказала, вы станете другим человеком, — ответила Гёрликард, глядя на меня с непоколебимой уверенностью.
Внутри меня зародилась робкая надежда на возможность нормально поспать по ночам без боли в теле, пересиливая привычные сомнения.
— Ты уверена в результате? — переспросила я, зная, какая эта девушка проказница.
— Я обещаю, что вы перестанете терпеть эту боль и стискивать зубы, потому что обладаю всеми необходимыми навыками для реальной помощи, — сказала Гёрликард с улыбкой, которую она часто показывает.
Я несколько секунд смотрела на её бледное лицо и тонкие пальцы, вспоминая её ежедневные визиты и полное отсутствие страха в её глазах при общении со мной.
— Хорошо, — согласилась я.
Гёрликард тепло улыбнулась и протянула мне свою руку, предлагая помощь.
Я вложила свою покрытую мозолями и старыми шрамами ладонь в её руку и удивилась неожиданно крепкой хватке этой хрупкой девочки, которой ведь уже восемнадцать лет.
Я поднялась со стула, морщась от хруста в коленях и новой вспышки боли в плече, а Гёрликард молча повела меня в сторону коридора на второй этаж. Я последовала за ней, потому что физическая усталость перевешивала любую гордость, а её спокойное присутствие дарило желанное чувство покоя.
Дверь спальни открылась, и Гёрликард шагнула внутрь первой, оглядываясь через плечо с мягкой улыбкой.
— У вас хорошая спальня, госпожа Кали. А теперь ложитесь на кровать, я сейчас обо всём позабочусь, — произнесла она уверенным тоном.
Я переступила порог спальни, оглядела знакомую комнату с закрытыми ставнями и плотной тканью на окнах, а затем закрыла за собой дверь.
Гёрликард прошла вперёд, остановилась у края кровати и повернулась ко мне с той же мягкой улыбкой.
— Позвольте мне снять оставшиеся элементы доспеха, госпожа Кали, — произнесла она тихим голосом.
Я молча кивнула, позволяя ей расстегнуть ремни на наплечниках, затем на наручах и наколенниках. Снятые детали доспеха она аккуратно складывала на деревянный сундук у стены.
Когда весь доспех оказался снят, я осталась стоять в мягкой нижней рубахе и свободных тканевых бриджах, чувствуя, как ноет каждая мышца после целого дня в этих доспехах. Гёрликард отступила на шаг и окинула меня взглядом.
— Ложитесь на кровать животом вниз, — сказала она ровным тоном. — Я начну со спины и плеч, а затем спущусь ниже, туда, где зажимы держат вас сильнее всего.
Я опустилась на покрывало, легла на живот и упёрлась подбородком в сложенные руки, продолжая внушать себе, что это всего лишь лечебная процедура, которую я заслужила после двенадцати часов в доспехе.
Гёрликард села на край кровати рядом со мной, и я почувствовала, как матрас прогнулся под её лёгким весом. Её холодные ладони опустились на мои плечи, и первое прикосновение вырвало из меня судорожный выдох, потому что холод её пальцев ударил по разгорячённой коже сильнее, чем я ожидала.
— А-а... — сорвалось с моих губ едва слышным стон, и я тут же прикусила язык, удивляясь собственной несдержанности.
— Не сдерживайте дыхание, госпожа Кали, — произнесла она мягко, начиная разминать мышцы круговыми движениями. — Ваше тело слишком долго терпело боль, и теперь ему нужно позволить себе расслабиться.
Я заставила себя дышать медленно и ровно, следя за тем, как её пальцы находят каждую зажатую точку на моих плечах, будто у неё была карта всех моих болей. Она прорабатывала один узел за другим, не жалея силы, но и не причиняя лишней боли, и с каждым её движением из моего горла вырывались тихие, сдавленные стоны, которые я безуспешно пыталась удержать за зубами.
Спустя несколько минут её ладони сместились ниже, на мои лопатки, и я ощутила, как её большой палец вдавливается в мышцу рядом с позвоночником, заставляя меня глухо простонать сквозь стиснутые зубы.
— Мм-м... о-ох... — вырвалось из меня глухим выдохом, и мои пальцы сжали покрывало.
— Вот здесь, — произнесла она тихо, чуть усиливая нажим. — Этот зажим тянется от плеча до самой поясницы, поэтому ваша правая рука так плохо слушается.
Я ничего не ответила, потому что боялась, что мой голос выдаст дрожь, которая зарождалась где-то в груди. Её пальцы двигались уверенно, и с каждым движением холод её кожи контрастировал с нарастающим жаром в моём теле, отчего по спине пробегали короткие волны мурашек, а из груди вырывались уже не сдавленные, а вполне различимые стонущие выдохи.
Гёрликард перешла к пояснице, и я почувствовала, как её ладони разминают мышцы прямо над ягодицами, заставляя меня инстинктивно вжать живот в матрас и застонать уже откровенно, не заботясь о том, как это звучит.
— Ваше тело очень сильное, госпожа Кали, — проговорила она, не прерывая массажа. — Сильное, но совершенно истощённое от столь рутинной работы. Вы не даёте себе ни минуты покоя и это накапливается и накапливается пока однажды не сломает вам что-то.
Я молчала, уткнувшись лицом в подушку, потому что её слова задевали то, о чём я не хотела думать. Муж уехал на великую стену и с тех пор я тянула всё на себе: дом, дочь, службу, бесконечные смены и карантинные посты. Никто не спрашивал, устала ли я, и я сама перестала задавать себе этот вопрос. Ведь мой долг великого паладина быть сильной и уверенной как Ремедиос.
Её ладони спустились ещё ниже, на верхнюю часть моих ягодиц, и я вздрогнула, когда её пальцы скользнули по брюкам. Из горла вырвался неожиданно громкий для меня стон, и я зарылась лицом в подушку, чтобы приглушить его.
— Здесь тоже сильный зажим, — сказала Гёрликард тем же спокойным тоном, прорабатывая мышцы через ткань. — Он тянется вниз, по задней поверхности бедра, и связан с тем, что вы постоянно напрягаете ноги.
Я хотела сказать ей, что ниже поясницы массаж не нужен, но слова застряли в горле, потому что её пальцы уже сжимали и разминали мои ягодицы, и это ощущение было слишком приятным, чтобы его прерывать. Вместо слов из моей груди вырвался протяжный низкий стон, полный той самой слабости, которую я так ненавидела в себе, но тело не слушалось доводов разума.
Гёрликард сместилась, сев ближе к моим ногам, и её ладони легли на заднюю поверхность бёдер, начав медленно массировать мышцы от коленей вверх. Её прикосновения стали более медленными и глубокими, и я почувствовала, как внизу живота начинает разливаться непривычное тепло, которое не имело ничего общего с расслаблением.
— Ах... а-а-а... — стонала я в подушку, уже не пытаясь сдерживаться, и мои бёдра непроизвольно раздвигались шире под её ладонями.
— Эта мышца связана с вашей поясницей, — пояснила она тихим голосом, не прекращая движений. — Если не проработать её сейчас, боль вернётся уже через несколько часов.
Я закусила губу, ощущая, как её холодные пальцы поднимаются всё выше по внутренней стороне бедра, почти касаясь того места, где кожа становилась особенно чувствительной. Моё дыхание участилось и сбивалось, превращаясь в череду хриплых вздохов, каждый из которых застревал в горле, так и не вырываясь полностью наружу.
Но Гёрликард, конечно, замечала всё. Её пальцы остановились на границе бедра, а затем она наклонилась ближе, и я услышала её тихий голос прямо над своим ухом.
— Ваше тело горячее, госпожа Кали, — прошептала она. — И оно реагирует на мои прикосновения. Вы это чувствуете? Неужели вы возбудились?
Я не ответила, потому что не знала, что сказать. Вместо слов из моей груди вырвался только гортанный полустон-полувздох, сорвавшийся с губ против моей воли. Внутри меня боролись стыд и возбуждение, и я ненавидела себя за то, что последнее побеждало.
Гёрликард выпрямилась, и я почувствовала, как её прохладные пальцы поддели край моей рубахи.
— Позвольте мне снять её, — произнесла она спокойно. — Ткань мешает мне добраться до мышц спины, и вы не сможете полностью расслабиться, если будете лежать в мокрой от пота одежде.
Я хотела возмутиться, но тело уже приподнялось само, позволяя ей стянуть рубаху через голову, и через мгновение я снова легла, теперь уже обнажённая до пояса. Прохладный воздух коснулся моей спины, и я почувствовала, как соски мгновенно затвердели, прижавшись к покрывалу. Из моих губ вырвался удивлённый выдох, перешедший в тихий стон, когда её ладони снова коснулись кожи.
Гёрликард не сказала ничего по этому поводу, её ладони снова опустились на мою спину, но теперь уже без ткани, и это прикосновение оказалось ещё более интимным, чем все предыдущие. Её кожа была ледяной, но моя горела, и от этого контраста по телу разливалась сладкая дрожь, вырывая из меня всё более громкие и протяжные стоны.
— О-о-ох... да... — прошептала я в подушку, не отдавая себе отчёта в своих словах.
— У вас невероятные плечи, — проговорила она мягко, продолжая разминать мышцы. — Широкие, сильные, но такие уставшие. Вы заслуживаете, чтобы о вас заботились.
Её слова ложились на меня тяжёлым тёплым грузом, и я ощутила, как внутри что-то ослабло, какая-то стена, которую я строила годами, дала трещину. Я стиснула зубы, пытаясь удержать стон, который рвался наружу, но он всё равно прорвался, и на этот раз прозвучал громко и отчётливо, заполнив собой всю спальню.
— А-а-ах... мм... — стонала я, и мои пальцы впились в покрывало, сминая его в кулаках.
— Вам это так нравится? Я рада это слышать. — сказала она в своей обычной манере.
Её ладони спустились на поясницу, а затем ниже, прямо на пояс брюк, и я почувствовала, как её пальцы подцепляют ткань.
— Эти брюк тоже нужно снять, — сказала Гёрликард тем же ровным тоном. — Зажим в ваших бёдрах уходит глубоко в мышцы таза, и мне нужно получить доступ к этой области.
Я молчала, не давая согласия, но и не запрещая, и лишь громкий шумный выдох сорвался с моих губ. Вместо ответа я приподняла бёдра, позволяя ей стянуть с меня брюки вместе с нижним бельём, и через несколько секунд осталась лежать на кровати полностью обнажённой.
Стыд обжёг мои щёки, и я уткнулась лицом в подушку, чтобы не видеть собственной наготы, представляя, что это сон или никого другого нет. Воздух в комнате стал ещё тяжелее, сладковатый запах усилился, и у меня закружилась голова, будто я выпила слишком много крепкого вина на пустой желудок.
Гёрликард не стала ничего говорить, её холодные ладони снова легли на мои ягодицы, и теперь уже без всякой преграды начали массировать их медленными, чувственными движениями. Её пальцы раздвигали и сжимали мышцы, спускаясь к внутренней поверхности бёдер, и я не могла сдержать стон.
— Ах... боже... а-а-ах... — простонала я, выгибаясь под её ладонями и не узнавая собственный голос.
— Вы уже такая влажная, госпожа Кали, — произнесла Гёрликард ровным голосом, и её пальцы скользнули между моих ног, не входя внутрь, но касаясь самой чувствительной точки. — Ваше тело просит большего, даже если вы не хотите этого признавать.
Я вздрогнула всем телом, мои бёдра непроизвольно сжались, поймав её ладонь в ловушку, но Гёрликард не убрала руку, а лишь усилила нажим, поглаживая мои половые губы и размазывая по ним выступившую влагу. Из моего горла вырвался сдавленный вскрик, перешедший в частое сбитое дыхание, и каждый новый круговой жест её пальцев вырывал из меня всё более откровенные стоны.
— Скажите, что вы хотите, госпожа Кали, — прошептала она, наклоняясь к моему уху, и её дыхание было холодным, но прикосновение языка к мочке оказалось обжигающе-горячим. — Скажите, и я дам вам это.
Я не могла произнести ни слова, потому что горло сжалось, а тело выгнулось навстречу её пальцам. Вместо ответа я раздвинула ноги шире, позволяя ей касаться меня свободно, и из моей груди вырвался долгий умоляющий стон, который я уже не контролировала.
Гёрликард похоже поняла меня без слов. Её ладонь накрыла мою киску, и она начала растирать её медленными круговыми движениями, надавливая на клитор с той же уверенностью, с какой разминала мышцы. Я застонала в голос, уже не заботясь о том, что она услышит, и мои пальцы вцепились в покрывало, а из груди вырывались громкие протяжные стоны удовольствия.
Она не останавливалась, её средний палец скользнул внутрь меня, и я почувствовала, как мой жар обхватывает её холодную плоть, сжимаясь в ответ на проникновение. Это ощущение было настолько сильным, что у меня потемнело в глазах, и я вскрикнула, подавшись бёдрами навстречу.
— А-а-ах! Да! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на высокую ноту, отразившись от стен спальни.
— Хорошая девочка, — произнесла Гёрликард мягко, и её второй палец присоединился к первому, растягивая меня изнутри. — Ваше тело такое отзывчивое, такое жадное до ласки. Вы так долго отказывали себе в этом.
Её слова звучали в моей голове, смешиваясь с нарастающим гулом удовольствия, и я двигала бёдрами навстречу её пальцам, уже не контролируя себя, а непрерывные стоны лились из моего рта, становясь всё громче и беспорядочнее. Сладковатый запах в комнате окутывал меня, как душное облако, и я понимала, что не могу думать ни о чём, кроме этого, порочного наслаждения.
Гёрликард вытащила пальцы, и я заскулила от потери, но она тут же перевернула меня на спину, не дав опомниться. Я лежала перед ней обнажённая, с разведёнными ногами и пылающей кожей, не в силах пошевелиться, потому что её красные глаза приковали меня к месту, а мои губы всё ещё издавали тихие жалобные стоны неутолённого желания.
— Теперь я хочу поработать с вашей грудью, — произнесла она тем же ровным тоном, но теперь в её голосе было что-то тёмное, от чего по моему телу пробежала дрожь. — Ваши соски так напряжены, что на них больно смотреть.
Она наклонилась и обхватила мою грудь холодными ладонями, начав массировать её круговыми движениями. Её большие пальцы обвели вокруг сосков, не касаясь их, и я выгнулась навстречу, молча умоляя о большем, а из горла вырвался жалобный стон ожидания.
— Тебе надо попросить меня о большем, — прошептала Гёрликард, сжимая мои груди сильнее. — Скажи, что ты хочешь, Кали.
— Пожалуйста, — выдохнула я, ненавидя себя за эту мольбу, но не в силах остановиться от желания. — Пожалуйста, не останавливайся.
Гёрликард улыбнулась своей мягкой улыбкой и сжала мои соски между пальцами, вырвав из меня протяжный стон. Она крутила их, оттягивала, а затем наклонилась и провела языком по затвердевшей вершинке, втянув её в рот. Я вцепилась руками в её волосы, прижимая её голову к своей груди, и бёдра мои снова начали двигаться в поисках трения, а из груди вырывались громкие стоны, прерываемые всхлипами наслаждения.
— Ах! О-о-ох! Да-а... — кричала я, запрокидывая голову, когда её язык терзал мои соски.
Её рука снова скользнула между моих ног, и два пальца вошли в меня без предупреждения, заставив крикнуть от остроты ощущений. Она начала двигать ими в такт движениям языка, покусывая и посасывая мои соски, и я почувствовала, как внизу живота закручивается тугая спираль, готовая разорваться в любой момент, а мои стоны слились в один непрерывный крик удовольствия, становившийся всё громче с каждым толчком её пальцев.
Но как только я приблизилась к краю, Гёрликард вдруг отстранилась и убрала руку, оставив меня лежать на кровати с гулко бьющимся сердцем и пульсирующей пустотой между ног. Из моего горла вырвался разочарованный, почти звериный стон, полный отчаяния и неутолённой жажды.
— Сегодня достаточно, госпожа Кали, — произнесла она спокойным голосом, вытирая пальцы о край покрывала. — Мы ещё продолжим в следующий раз.
Я смотрела на неё расширенными глазами, не веря в происходящее, и злость вскипала внутри меня, смешиваясь с унизительной потребностью, которую она только что разожгла и бросила. Моё тело горело, клитор пульсировал, а влага стекала по внутренней стороне бедра, оставляя мокрые следы на простыне.
— Ты не можешь так поступить, — выдохнула я, но голос мой дрожал, а из груди вырвался сорванный стон, полный неутолённого желания.
Гёрликард уже стояла у двери, поправив своё белое платье, и повернула голову, окинув меня спокойным взглядом с той же мягкой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.
— Я уже так поступила, госпожа Кали, — ответила она ровным тоном. — И вы позволили мне это.
Она взялась за дверную ручку, и я почувствовала, как отчаяние захлёстывает меня, сметая остатки гордости, которую я цепляла до последнего. Из моего горла вырвался жалобный всхлип, и я сама испугалась того, как по-собачьи он прозвучал в тишине спальни.
— Пожалуйста, — сорвалось с моих губ раньше, чем я успела остановить себя, и вслед за этим словом покатился тихий, дрожащий стон, в котором смешались мольба и стыд.
Гёрликард замерла, не открывая дверь, и медленно обернулась, впиваясь в меня своими красными глазами.
— Вы молите меня, паладин Кали? — произнесла она с лёгким удивлением, но в голосе её я услышала то самое тёмное удовлетворение, которое заставляло мою киску сжиматься сильнее, а с губ срывалось прерывистое, сбитое дыхание.
— Пожалуйста, не уходи, Гёрликард — повторила я, ненавидя собственный дрожащий голос, но тело требовало продолжения, и я была не в силах сопротивляться. Мой полуоткрытый рот исторг протяжный стон отчаяния, когда я представила, что сейчас останусь одна с этой горячей пустотой между ног.
Гёрликард отпустила ручку и сделала несколько шагов обратно к кровати, но не стала садиться, а остановилась на расстоянии вытянутой руки, глядя на меня сверху вниз.
— Скажите точно, чего вы хотите, госпожа Кали, — проговорила она мягко, склонив голову набок. — Я хочу услышать это от вас.
Я открыла рот, но слова застревали в горле, потому что произнести вслух то, чего требовало моё тело, оказалось невыносимо стыдно. Вместо ответа я раздвинула ноги шире и прогнулась в пояснице, выставляя свою мокрую киску на обозрение, и это движение сказало больше любых слов, а с моих губ сорвался сдавленный стон, полный унизительной, выворачивающей наизнанку мольбы.
Гёрликард улыбнулась шире и наконец опустилась на край кровати, положив ладонь на моё бедро, но не касаясь того места, которое пульсировало от потребности. Я не сдержала глубокий, прерывистый вздох, в котором дрожь пробирала каждую клетку моего измученного тела.
— Какая же вы плохая женщина, госпожа Кали, — заговорила она тихим голосом, медленно поглаживая кожу чуть выше колена. — Вы паладин, защитница веры, образец добродетели для всего Святого Королевства, а лежите здесь голая и просите невинную девочку коснуться вашей киски. Это позор для всего ордена.
Каждое её слово вызывало во мне волну стыда, от которой щёки горели, но возбуждение не угасало, а лишь усиливалось от унижения, и из моей груди вырывались смешанные, полустоны-полувсхлипы, в которых стыд переплетался с наслаждением. Я отвернулась, зажмурившись, не в силах выносить её взгляд, но даже это движение исторгло из меня тихий, жалобный скулёж.
Гёрликард убрала руку с бедра, и я почувствовала, как её холодные ладони ложатся на мои щёки, заставляя повернуть лицо обратно. Я открыла глаза и встретилась с её взглядом, в котором не было ни насмешки, ни жалости, только спокойная властная уверенность, и моё дыхание тут же сбилось, превратившись в частое поверхностное дыхание с короткими всхлипами.
— Но перед мной вы будете именно такой, Кали, — произнесла она, глядя прямо в мои глаза и почему-то её глаза стали слабо светиться и я не могла оторвать от них взгляд. — Слабой женщиной, что желает удовольствие. Плохой, падшей, жадной до ласки и желаний. Вы будете моей сломленной паладиншей. В эти трудные времена позволить себе немного радости это благодетель. Не нужно больше претворяться сильной женщиной, ведь это не настоящая вы.
Её большие пальцы поглаживали мои скулы, и я не могла отвести взгляд, потому что в её словах было что-то, что проникало глубже любого прикосновения, заставляя меня верить и ненавидеть себя за эту веру одновременно. Из моей груди вырвался долгий, сорванный выдох, в котором растворилась последняя воля к сопротивлению.
— Хорошая девочка. Прими настоящую себя. Стань той, кем ты являешься. Слабой и послушной женщиной, что умоляет о том чтобы её использовала такая девочка как я. Отбрось все принципы, мораль и дисциплину. — сказала Гёрликард, убирая руки с моего лица.
Она наклонилась и обхватила мои груди ладонями, сжав их сильнее, чем в прошлый раз, и я выгнулась навстречу её холодным пальцам, громко застонав. Её ладони мяли мою плоть, подбрасывали груди, а большой и указательный пальцы зажали соски, выкручивая их без жалости, и боль смешивалась с удовольствием в один неразрывный поток, из которого рождались мои непрерывные, хриплые стоны.
— А-ах! О-о-ох... да-а... — вырывалось из меня вперемешку со сбитыми вздохами, пока её руки терзали мою грудь.
— Ваши груди созданы для того, чтобы их ласкали, — прошептала Гёрликард, наклоняясь ниже и проводя языком по затвердевшему соску, прежде чем втянуть его в рот и начать посасывать с такой силой, что я вцепилась пальцами в её волосы и застонала ещё громче, запрокинув голову и выгнув спину.
— А-а-а-ах! Боги... — простонала я, не узнавая собственный голос, когда её язык и губы тянули мои соски, отправляя разряды наслаждения прямо в низ живота.
Её свободная рука скользнула вниз по моему животу, и пальцы без предупреждения погрузились в мою киску, три из них сразу, растягивая меня резко и глубоко. Я вскрикнула, мои бёдра дёрнулись вверх, насаживаясь на её руку, а влага хлюпала при каждом движении, стекая по её запястью на простыню, и из моего рта вырвался высокий, почти визгливый стон, сорвавшийся на крик.
— Ах! Да! Ещё! — выкрикнула я, уже не соображая, что делаю, и мои пальцы до боли вцепились в её волосы.
Она трахала меня пальцами жёстко и быстро, одновременно вылизывая и покусывая мои соски, и я уже не могла сдерживать стоны, которые вырывались из меня с каждым выдохом. Мой клитор пульсировал, набухшая плоть тёрлась о её ладонь при каждом толчке, и я чувствовала, как внутри закручивается та самая спираль, которая в прошлый раз осталась неразорванной, а мои непрерывные, нарастающие стенания заполнили собой всю спальню.
— А-а-а! Ах! О-о-о-ох! — кричала я, извиваясь под ней, и с каждым толчком её пальцев мои бёдра вздрагивали, а громкие звуки теперь лились из моего горла безо всякого контроля.
Но Гёрликард вдруг отстранилась и вытащила пальцы, оставив меня с громким скулежом, а затем я смотрю как она встаёт с кровати и начинает расстёгивать своё белое платье. Ткань соскользнула с её плеч, упала на пол, и я впервые увидела её обнажённое бледное тело восемнадцатилетней девочки — с маленькой грудью, острыми сосками и узкими бёдрами, между которыми уже блестела влага, и при виде этого из моей груди вырвался жадный, прерывистый вздох, полный желания.
— Нравится вид? Вижу, что нравится. Вы такая плохая женщина. Но сейчас я дам вам то, чего вы так хотите, — произнесла Гёрликард, забираясь на кровать и устраиваясь между моих разведённых ног.
Она легла сверху, прижимаясь своим телом к моему, и её прохладная кожа вдавилась в мой жар, отчего я вздрогнула всем телом и застонала так громко, что кровать, казалось, задрожала. Её лицо оказалось прямо над моим, и она смотрела на меня, не отводя взгляда, пока её бёдра медленно опускались, а мои губы дрожали, исторгая беспорядочные, жалкие мольбы и стоны.
Когда её киска коснулась моей, я застонала в голос, потому что это прикосновение оказалось самым восхитительным из всех, что я когда-либо испытывала. Наши половые губы скользили друг по другу, её клитор тёрся о мой, и с каждым движением её бёдер из нас обеих вытекала жидкость, смешиваясь между нашими телами, а из моей груди вырывались протяжные, сладострастные стоны, которые я больше не могла и не хотела сдерживать.
— А-а-а... ах... о-о-ох, да-а... — пела я на одной ноте, с каждым скольжением её киски по моей чувствуя, как удовольствие поднимается волной снизу вверх.
— Двигайтесь вместе со мной, Кали, — прошептала она, начиная тереться о меня сильнее, и я подчинилась, поднимая бёдра навстречу её толчкам, а мои стоны стали ещё громче, срываясь на крик с каждым соприкосновением наших клиторов.
Её руки снова нашли мою грудь, сжимая и лаская её с яростной нежностью, пока её киска втиралась в мою с мокрыми шлепками, и мокрые звуки смешивались с моими непрерывными стенаниями, превращая спальню в комнату разврата. Мои ноги обвились вокруг её талии, прижимая её ближе, и я стонала прямо в её губы, чувствуя, как нарастает то самое давление, которое уже невозможно было остановить.
— Вот так, — выдохнула Гёрликард, ускоряя темп. — Отдайтесь мне полностью. Будьте моей девочкой.
Её последнее движение совпало с тем, как её клитор врезался в мой, и внутри меня что-то разорвалось. Оргазм ударил по телу судорогой, выгнув меня дугой на постели, и я закричала, чувствуя, как мои внутренние мышцы спазматически сжимаются, выталкивая влагу, которая залила обе наши киски. Мои пальцы впились в её спину, царапая бледную кожу, а бёдра бились в ритме последних толчков, продлевая удовольствие до тех пор, пока перед глазами не потемнело, и из моих губ вырывался один непрерывный, хриплый крик.
— А-А-А... АХ... О-О-ОХ, ДААААА!!!. — в этом крике было наслаждение, стыд, освобождение и невыносимая острота ощущений.
Гёрликард продолжала медленно тереться о меня, выжимая остатки моей дрожи, пока моё тело не обмякло полностью, обессиленное и пустое, и тогда из моей груди вырвались тихие, умирающие стоны, постепенно переходящие в прерывистое дыхание. Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как жар медленно отпускает меня, оставляя только липкую влагу между ног и жгучий стыд, который вернулся вместе с возвращающимся рассудком.
Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как оргазм отпускает меня волнами, и внутри разрасталась пустота, которую я принимала за конец этой безумной ночи. Дыхание выравнивалось, липкая влага остывала между ног, и я уже почти убедила себя, что сейчас услышу скрип двери и останусь одна со своим позором, но даже сейчас мои губы издавали едва слышные, сдавленные вздохи, полные недавнего наслаждения и нарастающего ужаса перед самой собой.
Вместо этого матрас снова прогнулся, и чужой прохладный вес опустился на мои бёдра, придавливая меня к постели. Я распахнула глаза и увидела над собой Гёрликард, которая сидела на мне верхом, а между её разведённых ног, прямо над моим животом, возвышался мясной член. Из моей груди вырвался резкий, изумлённый выдох, сбившийся в сдавленный стон ужаса и шока.
Мой разум отказывался складывать эту картину воедино, потому что ещё минуту назад между её ног была женская мягкость, с которой она тёрлась о мою киску, а теперь оттуда торчал возбуждённый член с влажной блестящей головкой, упиравшейся мне в живот. Я замотала головой, и из моего рта вырвался дрожащий всхлип, но тело уже отозвалось на это зрелище новой волной жара, поднимавшейся от низа живота к груди.
— Что это? — выдохнула я, и голос мой сорвался, перейдя в полустон, потому что между ног снова начало предательски набухать от возбуждения.
Гёрликард не ответила, её бледные пальцы вцепились в мои волосы, заставив меня приподнять голову, и она притянула моё лицо к своему паху, ткнувшись головкой члена в мои губы. Я дёрнулась и заскулила, но её хватка была железной.
— Открой рот, Кали, — приказала она мягким голосом, в котором не было и тени прежней лечебной интонации. — Ты так отчаянно просили меня остаться, а теперь будете служить мне как игрушка.
Я сжала губы из последних остатков упрямства, из груди вырвался протестующий мычащий звук, но её рука дёрнула мои волосы назад, вынудив меня запрокинуть голову, и в этот момент она вдавила член между моих губ, протолкнув его глубоко в рот до самого горла. Я закашлялась, слёзы брызнули из глаз, и из горла вырвался бессвязный булькающий звук, но её бёдра уже начали двигаться, загоняя плоть глубже и задавая жёсткий ритм, которому я не могла сопротивляться.
— Облизывай и соси, — произнесла Гёрликард ровным тоном, не сбавляя темпа, и её ладонь держала меня за затылок, не позволяя отстраниться. — Ты должна благодарить за то, что я вообще позволяю тебе касаться меня.
Я задыхалась, слюна стекала по подбородку и капала на мою обнажённую грудь, а из глотки вырывались сдавленные хлюпающие стоны, которые я не могла контролировать. Тело предавало меня с каждым мгновением, потому что между ног снова становилось мокро, а клитор начинал пульсировать в одном ритме с её толчками. Я обхватила член губами плотнее и начала сосать, помогая языком, уже не различая, где заканчивается моя воля и начинается потребность получить больше.
— Ммм-м-м — мычала я с дрожащим удовольствием с каждым движением из моего горла.
— Хорошая девочка, — похвалила она, и её свободная рука опустилась на мою грудь, сжав сосок с такой силой, что я замычала от боли вокруг её плоти. — Ты так быстро учишься, когда тебе показывают твоё место.
Она вытащила член из моего рта с влажным звуком, оставив меня хватать воздух, и из моих распахнутых губ вырвался долгий, хриплый, дрожащий всхлип, смешанный со слюной. Я слизывала со своих губ солоновато-терпкий привкус, а затем наотмашь шлёпнула меня ладонью по щеке. Звук удара прозвучал глухо, кожа загорелась, и я посмотрела на неё снизу вверх, не понимая, почему этот шлепок только усилил пульсацию между моих ног, а из моего рта вырвался короткий, удивлённый, полустонающий вскрик «а-а!».
— Ложись на спину, псина. — приказала Гёрликард, слезая с моих бёдер и отступая, чтобы дать мне перевернуться. — Раздвинь ноги и покажи мне свою жадную киску. Я хочу убедиться, что такая образцовая падшая паладинша хочет, чтобы её брали, как последнюю суку.
Я перестала сопротивляться или возражать, так как хотела большего, и улеглась на спину, широко разведя ноги и выставив на обозрение свою мокрую и опухшую от возбуждения киску, с которой на простыню стекала прозрачная жидкость, а из груди при этом вырвался долгий, умоляющий, прерывистый стон. Гёрликард опустилась на колени между моих бёдер и провела ладонями по моему животу, начиная от рёбер и медленно спускаясь к напряжённым мышцам пресса.
Её ладони скользили по моему животу, разминая каждую напряжённую мышцу, и я застонала, выгнувшись навстречу её прохладным пальцам, ощущая, как кожа покрывается мурашками. Она спустилась ниже, к бёдрам, и развела мои ноги ещё шире, проходя пальцами по внутренней поверхности, где кожа была особенно чувствительной, и из меня вырвалась уже целая очередь громких, сбивающихся стонов. Я стонала, не сдерживаясь, и мои бёдра непроизвольно сжимались вокруг её рук, потому что каждое прикосновение разгоняло огонь в моём теле.
Гёрликард поднесла два пальца к моей киске и развела набухшие половые губы, разглядывая меня с той же спокойной сосредоточенностью, с какой раньше изучала зажимы на моих плечах. Её холодный большой палец надавил на клитор, и я вскрикнула, дёрнув бёдрами вверх.
— А-А-АХ! — вырвалось из моего горла.
— Скажи, что ты хочешь, чтобы я вошла в тебя, — произнесла она, не убирая пальцев и начав растирать клитор медленными кругами. — Скажи это вслух, и я дам тебе больше, чем ты когда-либо получала.
Я мотала головой из стороны в сторону, кусая губы, но давление внутри меня уже стало невыносимым, и мои стоны превратились в непрерывное, жалобное хныканье, в котором растворялись остатки моей воли.
— Войди в меня, Госпожа, — прошептала я охрипшим голосом, глядя на неё с мокрыми от слёз щеками. — Пожалуйста, я хочу, чтобы вы взяли меня как последнюю собаку и извращенку, которой я являюсь.
Гёрликард улыбнулась своей мягкой улыбкой и поднялась выше, приставив головку члена к моему входу, но не проталкивая внутрь, а лишь водя ею по мокрой щели вверх и вниз, отчего я задыхалась от предвкушения, а из моего рта вырывались беспорядочные, срывающиеся на визг мольбы «пожалуйста, ах, прошу, Госпожа».
— Ты моя извращенка, Кали, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Моя покорная падшая паладинша собака.
Одним резким движением она вошла в меня по самое основание, и я закричала, выгнувшись дугой от наполненности, которая вытеснила из моей головы все мысли, оставив только жар и движение.
— А-А-А-А-АХ! ДА-А-А! — вырвалось из моей груди.
Она начала трахать меня глубоко, наклоняясь вперёд, чтобы захватить мою грудь ладонью, а её свободная рука шлёпала меня по бёдрам и сжимала крепкие мышцы пресса, которые дрожали под её пальцами.
Каждый толчок загонял её член глубже, ударяя в какую-то точку внутри, от которой моё тело простреливало электричеством, а моя киска издавала мокрые хлюпающие звуки, смешиваясь с хриплыми стонами, вырывавшимися из моего горла. Я вцепилась в её плечи, царапая бледную кожу, и подавалась навстречу её бёдрам, уже не скрывая, как сильно я этого хотела, а мои громкие, нарастающие крики удовольствия отражались от стен спальни.
— А-А-А! ДА-А-А! ЕЩЁ-О-О! — кричала я, и мой голос срывался, пока её член снова и снова вдалбливался в меня, а её ладонь сжимала мою грудь до боли, растягивая удовольствие до предела.
— Ты будешь кончать подо мной, — произнесла Гёрликард, ускоряя темп и шлёпая меня по груди снова и снова, оставляя горячие следы на коже. — Ты будешь кричать и благодарить меня за то, что я позволила тебе почувствовать это.
Её ладонь легла на мой клитор и начала тереть его в такт толчкам, и этого оказалось достаточно, чтобы спираль внутри меня скрутилась в тугой жгут и взорвалась вторым, ещё более мощным оргазмом. Я закричала в голос, выгнувшись навстречу её члену.
— А-А-А-А-А-АХ! ГОСПОЖА-А-А! — вырвалось из моего горла.
Мои внутренние стенки спазматически сжались вокруг её плоти, выжимая из неё глухие стоны, пока она продолжала двигаться во мне, растягивая мою дрожь до предела, и мой крик перешёл в серию всхлипывающих, умирающих стонов, пока перед глазами всё не побелело.
* * * * *
(От первого лица Гёрликард)
Спустя какое-то время Кали Бараха уже лежала на кровати, покрытая моей спермой и собственными соками, тяжело и прерывисто дыша. Она так и не заметила, что комната ещё до её прихода была подготовлена и пропитана сильным афродизиаком. Она не заметила и того, как я мягко воздействовал на неё гипнозом, ломая последнюю линию сопротивления в её сознании. Но моё веселье на этом не закончилось.
Я поднялся с кровати и направилась к двери. Открыв её, я увидел сидящую на полу Нейю Бараху, которая подглядывала за тем, как я использовал её мать. Всё шло по моему плану: она вернулась вовремя и услышала звуки из комнаты собственной матери. Я знал, что она не вмешается, а будет лишь наблюдать за представлением. Доказательством тому служили её приспущенные штаны, пылающее румянцем лицо и влажный блеск между разведённых бёдер. Я уже достаточно глубоко развратила эту семейку, чтобы превратить их в свои послушные игрушки.
— Понравилось представление, Нейа? — спросил я своим мелодичным женским голосом, растягивая губы в привычную мягкую улыбку.
Нейа не ответила. Она смотрела на меня с тем же ошеломлением, что и загнанный зверёк, не в силах вымолвить ни слова, полностью растерянная и не понимающая, что сказать в такой ситуации.
— Хочешь присоединиться? — поинтересовался я, оставаясь обнажённым, с возбуждённым членом, оказавшимся прямо перед её лицом. Она уставилась на него с явным потрясением и непониманием: она точно знала, что у девушек такого быть не должно. Однако афродизиак уже затуманил её рассудок, и она явно не могла мыслить трезво. Наблюдать за этим было поистине восхитительно.
Вместо ответа Нейа подалась вперёд и прижалась носом к моему члену, что стало красноречивым ответом на мой вопрос. Я опустил руку на её голову и принялась медленно поглаживать её волосы.
— Хорошая девочка, — произнес я с довольной ухмылкой на лице.
http://erolate.org/book/285/33992
Готово:
