(От первого лица Клементины)
Я родилась в Слейновской Теократии, в деревне, название которого я не буду называть, потому что мне плевать на место, где меня произвели на свет, и если бы мне сказали, что я выросла в выгребной яме, я бы поверила охотнее, чем в то, что это был обычный дом. Моя семья была скучной до тошноты: отец служил в храме «Шести Великих Богов», занимался переписью священных текстов и проверкой соответствия догматам в местных приходах, а мать вела хозяйство и следила за тем, чтобы мы с братом не забывали утренние молитвы. Мой старший брат Куайс, был на четыре года старше меня и с самого детства смотрел на мир наивным взглядом, от которого мне хотелось выколоть ему глаза.
Мои родители были скучными и наивными людьми, верующими в шесть богов, и они любили нас настолько, насколько позволяла вера, а вера позволяла немного, потому что в Теократии любовь всегда шла после долга перед Богами, и я с детства понимала, что для них лишь новый верующих в их глупые догмы.
Первое, что я помню из детства, это запах странных свечей в храме и звук колокола. Мой отец брал нас с Куайсом на утренние службы, и мы стояли в ряду с другими детьми, и священник читал о том, что Шесть Великих Богов создали людей как высшую расу, а всех остальных как скот, который нужно пасти или резать. Я слушала и кивала, потому что так было принято, но внутри меня не было того трепета, который видела в глазах других детей, я просто запоминала слова, запоминала эти бредни, замечая, как меняется голос священника, когда он говорит о каре для еретиков, и как его глаза блестят, и понимала, что ему нравится это произносить, нравится сама идея того, что можно причинять боль и называть это волей богов.
А ведь он прав в одном: боль это единственное, что не лжёт. Всё остальное молитвы, любовь, вера это просто слова. Но боль настоящая. И тот, кто её причиняет, настоящий тоже.
Мне было шесть, когда я поймала ящерицу во дворе и отрезала ей хвост тупым кухонным ножом, потому что мне было интересно, как она будет двигаться без хвоста, как будет дёргаться, как будет смотреть на меня своими маленькими чёрными глазками, не понимая, что произошло. Я наблюдала за ней минут двадцать, пока она не перестала двигаться, а потом положила её обратно в траву и пошла ужинать. Мать спросила, почему у меня кровь на пальцах, и я просто солгала, и та поверила, потому что матери всегда верят тому, что хотят слышать. Куайс, возможно, не поверил, но промолчал, и это было первым, что я поняла о своём брате: он видел меня насквозь, но молчал всегда, и каким же дураком он был в детстве, да и остался им навсегда.
В Теократии дети начинали обучение в семь лет, и не все становились воинами или жрецами, но каждый проходил базовую подготовку, потому что Теократия жила в состоянии вечной войны с тем, что считала нечистью. Полулюди, монстры, эльфы, всё, что не было человеком, рассматривалось как угроза или ресурс, и с детства нам вбивали в голову, что наша раса избрана богами, а значит, имеет право на всё. Я впитывала эти знания, потому что проще соглашаться, чем спорить с сумасшедшими, и проще быть послушной, чем объяснять, почему тебе не интересны эти бесконечные проповеди.
Куайс в обучении был лучше меня, он был сильнее, быстрее, и его вера была искренней, в отличие от моей, что, наверное, замечали окружающие, и он верил в Шесть Великих Богов считая, что мы избранный народ, верил, что Чёрное Писание, элитный отряд из двенадцати воинов, защищающих Теократию от любых угроз, это вершина, к которой стоит стремиться. Он говорил мне об этом вечерами, когда мы лежали в своих кроватях, и его голос был полон того идиотского вдохновения, от которого меня тошнило.
— Клементина, ты должна стараться, — говорил он, и его голос был серьёзным, как у глупого взрослого. — Если нас отберут в Чёрное Писание, мы сможем защищать Теократию. Мы будем среди лучших.
— Ага, конечно, Куайс, — отвечала я, зевая, потому что мне было скучно слушать эти бредни. — Буду стараться.
Но я старалась, и не ради богов или Теократии, а потому что мне нравилось чувствовать силу и власть, мне нравилось доминировать, нравилось видеть страх в глазах тех, кто был слабее, и я понимала, что если буду достаточно хороша, то смогу делать это без последствий, с благословения церкви, и никто не будет мне мешать и не назовёт монстром. Ведь монстры в Теократии это те, кто убивает без разрешения. Но те, кто убивает с верой в богов, это герои, и я собиралась быть героем, потому что герою можно всё.
В двенадцать лет я прошла отбор в подготовительный корпус, и Куайс прошёл на год раньше меня, потому что был старше и сильнее, и к тому моменту уже занимался в продвинутой группе. Мы виделись редко, только на общих тренировках и по праздникам, и с каждым годом он становился всё более похож на тех людей, которых я видела в храме: правильных, убеждённых, уверенных в своей правоте. Он перестал смотреть на меня так, как смотрел в детстве, и начал смотреть с лёгким беспокойством, будто чувствовал, что внутри меня что-то не то, но он ничего не говорил, и не зря я считала его дураком и наивным фанатиком, потому что умный человек давно бы понял, что со мной что-то не так, и попытался бы что-то сделать, а он просто смотрел и молчал.
Хотя для меня все вокруг психи, одна я нормальная.
В пятнадцать лет я убила первого человека, и это был пленный, захваченный во время нападения на границу с землями полулюдей, и его привели в тренировочный лагерь и сказали, что каждый кандидат должен нанести удар, чтобы доказать свою решимость убивать. Другие кандидаты били его быстро, стараясь не смотреть в глаза, и отводили взгляд, когда кровь брызгала на их руки, и их тошнило, и они бледнели, и я смотрела на них с презрением, потому что они были слабыми. Я смотрела ему в глаза, когда мой острый стилет входил в его шею, и видела, как в них гаснет свет, и чувствовала, как что-то внутри меня отзывается на это.
Вот то, чего я ждала всю жизнь. Момент, когда чужая жизнь кончается под моими пальцами, и я вижу, как она уходит, и знаю, что это я сделала и забрала. И никто не скажет мне, что это плохо, потому что я сделала это с разрешения. С благословения Богов.
После этого я поняла, чего всегда хотела от жизни, и это было не быть этой пустоголовой верующей или домохозяйкой, как моя дура мать, а быть той, кто сможет без всяких последствий забирать чужие жизни. Мне нравилось видеть страх и страдания моих жертв, мне было плевать, кто это человек, получеловек, монстр, зверь или ребёнок, мне просто это нравилось, я ощущала экстаз, и с каждым новым убийством этот экстаз становился сильнее, глубже, и я понимала, что не остановлюсь, что не смогу остановиться, что это не болезнь и не проклятие, а я сама, настоящая, та, которая пряталась под масками послушной дочери и примерной ученицы.
К восемнадцати годам я уже не была той девочкой, которая отрезала хвост ящерице из любопытства, я была той, кто искала повод, чтобы оказаться в комнате с кем-то, кто слабее, и я научилась прятать это за улыбкой и профессионализмом, и инструкторы хвалили меня за точность и хладнокровие, не понимая, что хладнокровие это не отсутствие эмоций, а их избыток, настолько сильный, что он становится спокойствием. Я наслаждалась каждым ударом, криком, взглядом, в котором гасло понимание, что всё кончено, и я коллекционировала эти взгляды, как другие коллекционируют монеты или марки, и они были моим единственным настоящим сокровищем.
В восемнадцать лет меня зачислили в Чёрное Писание, и я заняла девятое место. Мне выдали идиотскую форму, новые белые стилеты, и сказали, что теперь я служу непосредственно Верховному Жрецу и выполняю задания, о которых не узнает никто за пределами этого зала. Куайс к тому моменту уже был пятым местом, и когда мы встретились в коридоре после церемонии посвящения, он обнял меня и сказал, что гордится мной, но я отшатнулась от него и ударила кулаком в живот, правда, мой удар, похоже, не возымел сильного эффекта, ну и плевать.
Работа в Чёрном Писании была простой: убивать тех, кого укажут. Полулюдей, которые проникали через границу, еретиков, которые сомневались в догматах, предателей, которые продавали секреты Теократии. Иногда задания были сложнее: проникнуть, выкрасть, устранить без следов, и я была хороша в этом, лучше многих, потому что другие делали свою работу, а я получала удовольствие, и эта разница была видна в результатах. Другие возвращались с задания уставшими и молчаливыми, а я возвращалась с улыбкой, и это пугало некоторых из моих товарищей, но мне было плевать на их страх, потому что страх это то, что я вызываю, а не то, что я испытываю.
В Чёрном Писании были правила: нельзя было убивать без приказа, нельзя было говорить о заданиях за пределами отряда, нельзя было покидать Теократию без разрешения Верховного Жреца, нельзя было брать трофеи с убитых, если они не были санкционированы. Я нарушала последнее, не потому что была жадной, а потому что мне нравилось держать в руках то, что осталось от тех, кого я убила. Жетон авантюриста, пуговица с камзола, локон волос, мелочи, которые ничего не стоили для других, но для меня были приятным способом вспоминать их лица, когда я их мучила и видела страдания, и особенно мне нравилось встречать близких убитых людей, когда они искали их убийцу, и смотреть в их глаза.
Куайс, наверное, знал о моих нарушениях, но так как он полный дурак, то промолчал. Или я выдумала для себя, что он знал. Не люблю я этого придурка, вечно смотрит на меня своими грустными глазами, как будто я больная и меня надо лечить. Я не больная! Я здоровее всех вас вместе взятых. Это они все сумашедшие!
Через пять лет службы в Чёрном Писании я начала скучать, и это было хуже любой боли и любой раны, потому что скука — это пустота, а пустота это то, что я не выношу. Задания стали однообразными, цели стали слабыми, я убивала тех, кто не мог сопротивляться, и это перестало приносить удовольствие, потому что удовольствие было в борьбе, в моменте, когда противник понимает, что проиграл, и в его глазах появляется тот самый страх, который я обожала видеть. Я хотела чего-то большего, хотела чувствовать, что живу, а не просто выполняю повседневную рутину, как моя дура мать, которая каждый день варила одну и ту же похлёбку и молилась одним и тем же богам, и умирала каждый день по чуть-чуть, не замечая этого.
И тогда я начала брать задания, которые были на грани: проникновения в чужие земли, устранение целей, которые были сильнее, чем предполагал приказ. Я не нарушала правила, но гнула их так, что они трещали, и с каждым разом мне было нужно больше: больше риска, больше боли, больше того момента, когда всё висит на волоске и ты не знаешь, выживешь или нет, и этот момент был слаще и слаще для меня.
— Ты заходишь слишком далеко, Клементина, — сказал мой глупый старший брат Куайс, поймав меня в коридоре после очередного задания.
— Дальше некуда, Куайс. Дальше только интереснее, — сказала я с улыбкой, и мои пальцы ещё пахли чужой кровью, которую я не удосужилась смыть.
Он посмотрел на меня и покачал головой, и в его глазах было то самое выражение, которое я видела у него с детства: беспокойство, бессилие, и что-то ещё, что я не хотела называть.
— Тебе нужно контролировать себя. Ты переходишь границы дозволенного.
— Контроль это для тех, кто боится себя, глупый братец. — ответила я и ушла, оставив его стоять в коридоре, и за моей спиной эхом разнёсся его тихий вздох, но я не обернулась, потому что мне не было дела до его чувств, и никогда не было.
Побег из Теократии не был спонтанным решением, и я думала о нём больше полугода, собирая информацию о патрулях, сменах и хранилище, но главное я уже знала, к кому побегу, потому что первый контакт с «Зуранон» произошёл за восемь месяцев до побега. Их человек, мелкий торговец ритуальными принадлежностями по имени Хальт, сам вышел на меня в подвале таверны на окраине столицы, потому что слухи о «странной женщине из Чёрного Писания, которая собирает жетоны убитых», уже ходили по определённым кругам, и он смотрел на меня теми же глазами, что и я на него.
— Девятое писание, «Зуранон» знает, что тебе тесно в Теократии, и мы можем дать тебе то, чего здесь не дадут никогда, — сказал он, наливая вино, которое я не стала пить, потому что не дура.
— Что именно? — спросила я, крутя бокал в пальцах и наблюдая, как вино оставляет красные следы на стекле.
— Свободу, защиту и настоящую силу. Взамен лишь одна услуга: украсть «Корону Мудрости» из хранилища.
Я рассмеялась громко, потому что этот артефакт стерегли три стража высокого ранга, два магических барьера и сам Верховный Жрец, и сама мысль о том, чтобы украсть его, была настолько безумной, что мне сразу стало интересно.
— У тебя будет возможность в четырнадцать минут, в третью ночь каждого месяца, когда Жрец проводит ритуал и его внимание занято, — сказал Хальт, не обращая внимания на мой смех.
— И что я получу, если выживу?
— Защиту «Зуранон», наши ресурсы и возможность стать сильней. Но только после того, как Корона будет у нас.
— И ещё одно: после кражи я хочу свободу действий, хочу убивать кого хочу и когда хочу, не по приказу, и вы не будете мне указывать.
Хальт помолчал, глядя на меня, а затем кивнул.
— Договорились. Но если тебя поймают, мы не придём спасать.
— Я всегда сама по себе, — ответила я, и впервые за долгое время почувствовала азарт.
В ночь побега всё прошло почти гладко: я проникла в хранилище с помощью своих навыков, пока барьеры были ослаблены, как обещал Хальт, и взяла Корону мудрости, которая выглядела как тонкий обруч из белого металла с пульсирующими кристаллами, а заодно прихватила стилеты с зачарованием на пробитие магической защиты и свиток телепортации, просто потому что хотелось унести с собой ещё кусок Теократии как трофей. Я сбежала через южный сектор стены, где патруль менялся с задержкой в семь минут.
После побега «Зуранон» сдержал слово, и Хальт сообщил мне место убежища, где я получила награду и ресурсы. Потом я встретилась с Каджитом Дейлом Бадантелем лично, которому и нужна была Корона мудрости и он предложил мне постоянное место в «Зуранон», не как временному исполнителю, а как полноценному члену. Я согласилась, потому что у него были ресурсы, а у меня не было ничего, кроме навыков и желания убивать. Мы не были друзьями, а лишь временными партнёрами, и это устраивало обоих. Я бы предала его, когда он перестал быть полезным, и он сделал бы то же самое, но пока он давал мне то, что нужно, я была верна настолько, насколько способна быть верной такая, как я, а это немного, но достаточно, чтобы не заподозрил.
Каджит планировал ритуал на кладбище Э-Рантэла: поглощение душ невинных, чтобы превратиться в лича, и я не вдавалась в детали, потому что мне было всё равно, станет он личем или сдохнет. Мне было важно только то, что там будут люди, которых можно будет покромсать. Я даже собирала жетоны убитых авантюристов и нанизывала их на свою броню, потому что мне нравилось чувствовать их вес на теле. Каждый жетон был чьей-то жизнью и чьей-то смертью, и все они были моими, и я улыбалась, вспоминая их выражения страха и боли.
А потом пришёл этот ублюдок Момон, или как там его называть, скелет в доспехах с двумя огромными мечами за спиной, который двигался как полный идиот, а не воин, и я сразу поняла, что с ним что-то не так, потому что так двигаться может только тот, кто вообще в первый раз берет в руки меч, но я не придала этому значения, потому что была слишком уверена в себе.
Я использовала на нём свои лучшие навыки и способности, всё, что знала, всё, что умела, но потом оказалось, что он древний лич, который был сильней меня, да ещё и заклинатель, и я буквально не могла ему навредить, и этот чёртов монстр игрался со мной, как кошка с мышью, и это меня так разозлило, что я была в бешенстве, в настоящем, слепом, животном бешенстве, потому что я Клементина, и никто не смеет играть со мной, никто не смеет смотреть на меня сверху вниз, никто не смеет делать из меня добычу. Но его хватка всё сильней и сильней сжимала меня, пока я окончательно не ощутила, как все мои органы были раздавлены, и кровь хлынула изо рта, и я поняла, что это конец, и последняя мысль была не о страхе, а о ярости.
— Я забыл тебе сказать, но я ужасный лицемер, — сказал он равнодушным тоном, и это было последнее, что я услышала перед тем, как тьма забрала меня.
Но стоило мне оказаться в бесконечной тьме, где ничего не было, и я стала ждать, когда меня наконец-то заберут в Ад, потому что с моим списком грехов только туда и можно попасть. Я не верила, что попаду в Рай, да и не хотела. Но я не жалею ни о чём, что сделала в своей жизни. Мне нравилось то, как я жила, жалею лишь, что не прожила достаточно долго.
А потом я ощутила красный свет за своей спиной, который, словно кровь, поглощал мой тёмный мир и меня вместе с ним. А уже потом я снова открыла глаза и с шоком осознала, что жива. Сначала я даже подумала, что меня воскресила Теократия, ведь у них были высшие жрицы, владеющие воскрешением. Но, к моему большому несчастью, я стала вампиром, как потом поняла. Я стала сильнее и живучее, чем была человеком. Мне было плевать, что я не человек, мне и так сильно не нравилось быть среди людей. Люди крайне наивны и пугливы, из-за своей слабости придумывают в головах полную чушь и верят в неё до самой смерти.
Всё произошло очень быстро: сначала новая сила, затем страдания и унижение моей гордости как убийцы и человека, достигшей усилиями уровня героя. Этот монстр Дракула был монстром в человеческом обличье, а его сила была чем-то непонятным и даже жутким. Я ничего не могла сделать, ведь меня окружали монстры, которые издевались надо мной без возможности сопротивляться.
Когда меня унизили ещё сильнее, заставив носить извращённый наряд, я была готова при первой возможности сбежать, даже если сдохну. Но потом этот проклятый дьявол с человеческим лицом предложил то, чего я не могла игнорировать: возможность отомстить этому Момону, а также стать сильнее. От такого предложения сложно было отказаться, и я решила подчиниться этому монстру, а потом найти шанс, когда стану сильной, сбежать, как когда-то сбежала от Теократии.
Пока что я решила играть роль кошки. Для меня это, конечно, унизительно, но ради силы и ради того, чтобы отомстить ублюдку, из-за которого я сдохла и стала этим монстром, можно потерпеть.
Вот только мой «Хозяин» был крайне жестоким и любил издеваться надо мной ради своего удовольствия, потому что с того момента, как я оказалась в его покоях, он сначала показал мне место моего нового жительства, а точнее небольшой угол в соседней комнате от его большой спальни, где была какая-то лежанка под размер животного, а рядом стояла железная миска с выгравированным именем «Клеми», в которой была кровь. От такого вида у меня задёргался глаз, потому что я поняла, что мне и вправду придётся жить как домашнее животное этого монстра, и эта мысль была хуже любой пытки, которую я когда-либо видела.
Хоть и унизительно, но терпимо, потому что я умела притворяться послушной и покорной, чтобы никто не узнал мою настоящую натуру, и за столько лет я отточила этот навык до совершенства. Вот только когда мой «Хозяин» смотрел на меня, у меня было чувство, будто он всегда видит меня насквозь, и его это просто забавляет, но ведь это невозможно, я идеально умею обманывать людей, кроме моего брата-идиота, который всегда смотрел на меня так, будто видел меня насквозь.
— Можешь пока погулять по замку. Твоему Хозяину нужно заняться делами, — сказал он со зловещей улыбкой и растворился во тьме, оставляя после себя лишь лёгкий холодок в воздухе.
Но я осталась сидеть на четвереньках, ожидая, что это ловушка или обман, потому что не верю в доброту монстров, особенно тех, кто называет тебя кошечкой и гладит по голове, а потом позволяет вырывать кишки. Но спустя десять минут ожидания, когда ничего не произошло и никто не появился, я решила, что это шанс узнать, куда я попала, и вряд ли этот монстр просто так меня отпустит, возможно, он хочет дать мне насладиться какой-то свободой прежде, чем начнёт меня ломать по-настоящему, так что не буду упускать шанс.
Я встала и начала искать выход, и в этих покоях было всего шесть дверей, поэтому я решила проверить каждую, и в первой была огромная ванная, где могли находиться десять человек одновременно. Потом была снова большая комната, где были тёмные стены и множество орудий пыток, как жестоких, так и извращённых. Следующая была огромная библиотека, и от количества книг у меня снова задёргался глаз.
— Нахера тебе столько книг?! — крикнула я, закрывая дверь с хлопком.
Другая дверь была огромным хранилищем, где было куча сундуков и ящиков, и у меня было искушение их открыть, но я не была полной дурой, чтобы не понимать, что монстр не оставил бы меня с такими сокровищами, не установив ловушку или не зная, что я не смогу с этим ничего сделать, поэтому я даже не пыталась рискнуть и взять что-то.
Следующая дверь открыла вид на очень длинный коридор, в конце которого была дверь, и я без раздумий вошла и побежала к концу, и то, что я увидела, подбежав, снова вызвало у меня подёргивание глаза. У двери не было дверной ручки, а внизу была небольшая квадратная дыра под примерный размер человека со шторами, а над ней была надпись «Выход для кошечки Клеми», и от этого зрелища я почувствовала, как моя гордость умирает где-то внутри, тихо и мучительно.
Как он так быстро это сделал?! Или он давно всё это готовил? Может быть, он создал это за то время, что был со мной? Но даже если так, выход скорее всего именно этот, потому что других вариантов у меня нет.
Я опустилась на четвереньки и выползла через эту дыру, и в следующее мгновение невидимая сила поглотила меня, и я внезапно оказалась в свободном падении вниз, но благодаря своей реакции убийцы я смогла сориентироваться и упасть на ноги и руки, приземлившись без единого звука, потому что даже в унизительном положении я оставалась профессионалом.
Теперь я была в большом длинном коридоре с красным ковром, которому мог бы позавидовать любой аристократ, а по краям стояли доспехи рыцарей, статуи и картины на стенах, которые выглядели неплохо и жутко одновременно. Хоть я не ценительница искусства, но довольно необычная обстановка для таких жестоких существ, что без жалости вырывают кишки, потому что я ожидала вообще увидеть много крови, мяса и костей съеденных жертв, как обычно бывает у многих вампиров, о которых я слышала, но эти какие-то неправильные.
Я начала идти по коридору, следя за окружением, чтобы не столкнуться с кем-то, и благодаря моему новому слуху и зрению это не было сложной задачей, а с моими навыками убийцы и разведки я могла бы скрываться от любых глаз и ушей, если бы не эти проклятые ушки на голове и хвост, а также колокольчик на ошейнике, который я держала, чтобы он не звенел, просто выдавали меня.
— Ты кто? — спросил женский голос, от которого я очень удивилась и едва не вздрогнула, но собралась и резко обернулась, отпрыгнув на несколько метров, и увидела девочку с короткими золотистыми волосами и красными глазами, одетую в белый наряд, но больше всего выделялись её странные крылья с кристаллами, которые я никогда не видела раньше.
— А? Я… — хотела было я ответить, но девочка внезапно появилась рядом со мной, и я даже не увидела, как она двигалась, и её глаза уставились на мои уши и хвост с тем выражением, которое я видела у детей, нашедших новую игрушку.
— Кошечка! — сказала она и схватила меня за руки, потянув к себе, а затем обхватила моё тело, прижимая к себе, и я никак не могла сопротивляться, потому что сила в этой девочке была так много, что я была буквально ничем перед ней, и её хватка даже сломала мои руки, и я услышала хруст собственных костей. — Фландер всегда хотела кошечку, но сестра Ремилия не разрешает мне заводить никого. Ура! — кричала она, прыгая и прижимая меня к себе сильнее, и каждый прыжок отдавался болью в моих сломанных рёбрах.
Ай! АЙ! Не надо так сильно! Ты уже сломала мне ребра и мои органы! Отпусти! Я не игрушка, чтобы со мной так обращаться! Убью! Когда-нибудь я убью тебя, малявка, и буду делать это медленно!
— Как тебя зовут, кошечка? А? — произнесла девочка, слегка отстранившись и присмотревшись ко мне, и я наконец смогла вздохнуть, потому что регенерация вампира уже начала восстанавливать мои кости, хоть и медленно. — Клеми? Принадлежит Владыке? Уууу… — грустно произнесла она, и в её глазах мелькнуло разочарование.
Отпусти меня, малявка! Чёртов монстр в теле девочки!
— Давай поиграем? — спросила Фландер, и её глаза снова загорелись тем детским восторгом, который меня пугал больше, чем любая угроза.
— Не хочу! — сказала я, пытаясь вырваться из её хватки, но это было бесполезно.
— Не хочешь?! Ты не хочешь поиграть с Фландер? — спросила она, и внезапно я ощутила леденящий душу холод по всему телу, и когда я подняла глаза, то увидела в её глазах пустоту и что-то мрачное, что-то такое, от чего мои инстинкты просто кричали, что надо бежать, но девочка меня держала, и я не могла убежать.
— Я… не хочу? Только если ты не скажешь, что это за игра, — сказала я, желая не рисковать, пока нахожусь в захвате этой девочки-монстра, потому что мой опыт подсказывал мне, что те, кто выглядит невинно, обычно самые опасные.
— Правда? Тогда давай поиграем в салки! Я люблю играть с сестрой, правда, она редко со мной играет, — сказала Фландер, и её настроение мгновенно сменилось с пугающего на радостное, будто ничего и не было.
Звучит вроде нормально, значит, надо просто убегать, но с учётом скорости этого монстра я точно не убегу, однако если я буду водить, то смогу просто убежать и не продолжать игру, и это идеально.
— Хорошо, я сыграю. Кто первый водит?
— Я! Фландер водит! — сказала она, отпустив меня и прыгая на одном месте, и её крылья с кристаллами колыхались от каждого прыжка.
— Отлично, попробуй поймать, — сказала я, убегая и используя свой навык для ускорения.
Вот только стоило мне обернуться, как что-то пронзило меня сзади, и я полетела на огромной скорости дальше через весь коридор, пока не врезалась в стену с такой силой, что камень треснул, и я ощутила огромную боль в спине и животе, и когда я посмотрела вниз, то увидела, как из меня торчит какая-то чёрная штука, воткнутая в стену, напоминающая копьё со странным наконечником, и от этого зрелища у меня снова задёргался глаз. Благодаря уже какому-то опыту я не стала кричать, будто меня режут, но, обернувшись, я увидела эту невинную девочку, которая стояла в ста метрах от меня с улыбкой на лице, и она бросила в меня это странное копьё, как будто это была обычная палка.
— Фландер попала! Теперь ты водишь! — кричала она с улыбкой, хлопая в ладоши.
Куда я попала?!
http://erolate.org/book/285/33971
Готово:
